К 250-летию со дня рождения И.И.Дмитриева

К 250-летию со дня рождения И.И.Дмитриева

Карамзин и Дмитриев. Дмитриев и Карамзин. Эти два имени друзей-современников в истории России, её культуры стоят рядом. Однако Карамзину посвящены исследования и книги. О Дмитриеве, чьё изысканное остроумие оказало благотворное влияние на несколько поколений россиян, не написано ни одной книги или даже брошюры ни в девятнадцатом, ни в двадцатом веке. Один, переживший Дмитриева, язвительный современник сказал, имея в виду екатерининский век, что его сочинения «читают теперь как эпитафию века».

А между тем, поэт и сатирик Иван Иванович Дмитриев (10array(21).09.1760-3array(15).10.1837) прожил славную жизнь, уходившую в глубину восемнадцатого века на 40 лет и в девятнадцатый – на 37. Иван Иванович родился за пять лет до смерти Ломоносова. Умер через несколько месяцев после смерти Пушкина, проводив в вечность весь литературный восемнадцатый век, его вторую половину (был свидетелем последнего дня жизни Фонвизина, похоронил Княжнина, Богдановича, Новикова, Радищева, Хераскова, Державина, Капниста), и встретил всех, кто имеет отношение к первой трети девятнадцатого.

Его долгая жизнь полностью включала в себя целые жизни  великих и малых писателей России: Александра Сергеевича Пушкина (1799-1837), Василия Львовича Пушкина (1770-1830), Николая Михайловича Карамзина (1766-1826), Андрея Сергеевича Кайсарова (1782-1813), Кондратия Федоровича Рылеева (1795-1826), Александра Александровича Бестужева-Марлинского (1797-1837), Дмитрия Владимировича Веневитинова (1805-1827), Александра Сергеевича Грибоедова (1795-1829), Алексея Фёдоровича Мерзлякова (1778-1830), Николая Ивановича Гнедича (1784-1833), Александра Ефимовича Измайлова (1779-1831), всю сознательную жизнь Константина Николаевича Батюшкова и многих других, с кем протекли его годы.

А сколько дарований поддержал И.И.Дмитриев и напитал своим, увы, ныне забытым творчеством! Это Рылеев, написавший «Смерть Ермака» («Ревела буря, дождь шумел…»), ставшую народной песней, под впечатлением «Ермака» Дмитриева, созданного за год до рождения Рылеева. Крылов, принёсший первые опыты И.И. Дмитриеву и получивший его одобрение перед первой публикацией. Пушкин, слушавший с восхищением живые рассказы маститого поэта и превративший их потом в литературные произведения («Капитанская дочка», «История пугачёвского бунта», «Евгений Онегин» и другие).

Пушкин особенно много взял от Дмитриева. Дмитриева, записанного сызмала в полк, как и большинство его сверстников, изобразил Пушкин в «Капитанской дочке» в образе Гринёва. Это И.И.Дмитриев видел Пугачёва (казнь Пугачёва никто из писателей больше не наблюдал лично) зимой 1775 года в овчинном тулупе, привезённого в Москву на казнь, поведал Пушкину, а тот использовал его рассказ в «Капитанской дочке», «Истории пугачёвского бунта». Это И.И. Дмитриев ездил к своему богатому дяде «самых честных правил», когда тот «не в шутку занемог», - елизаветинскому и екатерининскому вельможе Бекетову перед самой его кончиной и после, о чём рассказал Пушкину, как всегда ярко, впечатляюще, остроумно. А Пушкин вставил эти впечатления в «Евгений Онегин». Это его, И.И. Дмитриева, живой разговорный тон, отражённый в художественных произведениях (так называемых «сказках», которые вовсе не сказки!) «Модная жена», «Причудница», шутке «Путешествие N.N. в Париж и Лондон за три дни до путешествия» и других, взял Пушкин за основу «Евгения Онегина» и не только «Евгения Онегина»…

Вот почти «Евгений Онегин»:

  Против окна в шестом жилье,

  Откуда вывески, кареты,

  Всё, всё, и лучшие лорнеты

  С утра до вечера во мгле,

  Ваш друг сидит, ещё не чёсан,

  И на столе, где кофъ стоит,

  «Меркюр» и «Монитер» разбросан,

  Афишей целый пук лежит…

Однако это не Пушкин! Это ироническое «Путешествие N.N.…» Дмитриева, посвящённое дяде Пушкина – Василию Львовичу. Это стихотворение Пушкин знал на память, оно в нём жило. Поэтому тон его (стиль!) и перешёл в произведения А.Пушкина.

Сам Иван Иванович инкогнито присутствует в «Евгении Онегине»:

  У скучной тётки Таню встретя,

  К ней как-то Вяземский подсел

  И душу ей занять успел.

  И близ него, её заметя,

  Об ней, поправя свой парик,

  Осведомляется старик.

По словам героя «Евгения Онегина» и друга Пушкина, Вяземского, «старик» и есть И.И.Дмитриев, которому в период написания романа, в 1830-м было уже семьдесят. Портрет патриарха русской поэзии Дмитриева в VII главе «Евгения Онегина» у Пушкина точен и узнаваем:

  Тут был в душистых сединах

  Старик, по-старому шутивший:

  Отменно, тонко и умно, 

  Что нынче несколько смешно.

Дмитриев принёс из восемнадцатого века старомодный державный слог, аллегории, внутреннюю закрытость (при внешнем блеске и отточенности) письма. И он же – смело разработал лёгкий поэтический диалог, узаконил в поэзии лёгкую иронию и мягкую отеческую усмешку автора над своими героями, внёс в литературное произведение (вместе с Богдановичем и Державиным) быт и всю полноту окружающей русской жизни.

Пушкин – его продолжатель.

Вот что писал об уникальном сатирическом даре поэта его современник, критик С.Шевырёв: «В сатире, сказке, басне развивалось комическое дарование Дмитриева. Он создал для них язык, который в его время был явлением совершенно новым и впоследствии сделался образцовым для нашей комедии…

Он отгадал также сродство, которое басня имела с умом. Сумароков, хотя и писал басни, но не постигал их особенного назначения в нашем обществе. Хемницер предчувствовал эту тайну; Дмитриев разгадал её и проложил путь Крылову, который сотворил из басни тип национальный в нашей поэзии. Басня с запада через нашу литературу возвратилась опять на восток, на свою родину, и по особенному сочувствию с здравым смыслом и шутливостью, свойственными народу русскому, первая из всех родов классической поэзии, перенесённых к нам с запада, приняла у нас характер народный. С басни, можно сказать, начинается художественная национальная поэзия. Дмитриев, подслушав её у Лафонтена, создал для неё свой собственный, новый, неслыханный до него язык; Крылов отлил эту басню в народные русские формы.

Кроме резкой и господствующей черты комического остроумия в характере Дмитриева как поэта, мы находим живой след тёплого чувства, которое в жизни его выражалось неизменною дружбою, а в поэзии выразилось в некоторых песнях, в послании к друзьям и во многих баснях, стихах, которые перешли в пословицы. И вот причина, почему его сатира… никогда не могла иметь характера неприятной язвительности…».

Вслед за Державиным Иван Иванович был министром юстиции России (1810-1814), но современники говорили, что в министерскую работу он привнёс поэзию, а в поэзии был истинный министр. Поэт-современник писал в год его отставки от службы:

  Он службой знаменит равно царю и Фебу,

  Мил людям за талант, за справедливость –

                                      небу.

Иван Иванович был трудолюбив, общителен, остроумен, рассказам его и шуткам дивились все современники и многие сожалели о том, что остроумные его наблюдения не записывались. Даже эпиграммы на Дмитриева зачастую отражали истинное к нему восхищение. Так в период размолвки его с Хвостовым была в ходу анонимная эпиграмма:

  О, Дмитриев, великий плут!

  Едва ль найдёшь другого.

  Он свил из Шаликова кнут

  И хлещет им Хвостова.

Дмитриев умудрился быть одновременно активным членом (и возглавить одно из звеньев) «Беседы любителей русского слова» и членом пикировавшегося с некоторыми участниками «Беседы…», «Арзамаса». По-отечески покровительствуя при этом и на литературном, и на служебном поприще, двум основателям «Арзамаса»: племяннику Державина Дмитрию Николаевичу Блудову (1785-1841) и Дмитрию Васильевичу Дашкову (1788-1739), которые стали затем (в разные годы) министрами: Дашков – юстиции (с 1829), Блудов – внутренних дел (1832-1838), подобно самому их учителю и покровителю.

В 1816 году московские студенты, завидовавшие «Арзамасу», о котором, как всегда живо и остроумно рассказывал Иван Иванович, решили создать свой кружок по типу «Арзамаса» - «Общество громкого смеха», - который собирался на квартире И.И.Дмитриева. В нём живейшее участие принимал его племянник Михаил Дмитриев, впоследствии – писатель.

Как ни один литератор в России, Дмитриев был любим четырьмя русскими царями. Четыре русских монарха охотно здоровались с ним за руку: это Екатерина II, Павел I, Александр I (особенно любил поэта, при встрече старался не только пожать ему руку, но и поцеловать), Николай I.

Почему Дмитриеву оказывалось такое внимание? В чём была притягательность родившегося в далёком волжском селе (Богородское Сызранского уезда Симбирской губернии) среднего достатка дворянина?

На эти вопросы даёт ответ родословная Ивана Ивановича. Оказывается он был родовитее самих русских царей из династии Романовых: они – Рюриковичи по материнской линии, по отцу происходили от Андрея Кобылы, вышедшего «из прусс», то есть славян балтийских. Иван Иванович – прямой потомок Рюрика по мужской линии.

Поскольку в XVIII-XIX веках родство, родовитость ценились выше всего (никакими деньгами и иными богатствами его нельзя было компенсировать), то понятно уважение к И.И.Дмитриеву (которого к тому же любили за честность, литературный талант и необыкновенно изящное остроумие) русских монархов.

История рода Дмитриева – это история России и её царствований. Дальних праотцов его достаточно назвать по именам, ибо дела их и некоторые детали биографий знакомы каждому из учебников даже нашей школы, весьма скудной на преподавание русской истории.

Первым в родословных книгах идёт Рюрик, живший в IX веке, жена его – королева Урманская Ендвида. Игорь (ум. в 945), князь киевский, женат был на Ольге (ум. в 969), в крещении (с 957) – Елене. Младший сын Святослава Игоревича (ум. в 972), князя киевского и ключницы княгини Ольги (по-современному, банкирши) Малуши, – Владимир, равноапостольный князь киевский (с 980, ум. в 1015). Затем эта ветвь рода через мать его Рогнеду перешла к великому князю киевскому (с 1019) Ярославу Мудрому (978-1054), во крещении Георгию, женатому на Ингигерде, дочери Олава, короля шведского. Его сын, великий князь киевский (с 1078) Всеволод Яросалавич (1030-1093), в крещении Фёдор, был женат на византийской царевне, имя которой до нас не дошло, дочери императора Константина Мономаха (Мономах – греч. единоборец), поэтому сын их, великий князь Владимир II (1053-1125), прозывался Мономах, в крещении Василий. Он был женат на Гиде, дочери короля английского. Великий князь киевский (с 1078) Мстислав Владимирович (1076-1132) в крещении Пётр, был женат на Любаве, дочери Дмитрия Завидича, боярина новгородского. У них было пять сыновей и четыре дочери. Четвёртый сын их Ростислав (ум. в 1168), в крещении Михаил, - великий князь смоленский, родоначальник князей Вяземских (именно этому роду принадлежал друг и родственник И.И.Дмитриева князь Пётр Андреевич Вяземский), смоленских и ярославских. Братья его были князьями новгородским, галицким, волынским, дорогобужским, сёстры – замужем за королями и царевичами венгерским, оботритским (оботриты или бодричи одно из крупных западно-славянских племён), греческим.

Давыд Ростиславич (ум. в 1197), великий князь смоленский, имел троих сыновей – Изяслава, Мстислава, Константина. Род смоленских князей продолжил Мстислав (ум. в 1230), в крещении – Фёдор. Сын его Ростислав – великий князь смоленский (до 1270), а его сын – Константин – уже просто князь, так же как и его сын - Юрий Константинович Смоленский. В XIV веке, в пятнадцатом колене (поколении) от Рюрика Александр Юрьевич, по прозвищу Нетша (то есть, не тщащийся, не имеющий усердия), утратил княжеский титул, бежав от татар и литовцев в немецкие земли, где поступил на иностранную службу. Вскоре он вернулся, но с утратой вотчинного землевладения, наследства отцов, оставаясь дворянином, перестал быть князем. Александр Юрьевич поступил под покровительство великого князя Московского (с 1328) Ивана Даниловича Калиты (ум. в 1340). Средний из трёх сыновей его – Дмитрий Александрович Нетшин – был родоначальником дворян Дмитриевых (по имени его звавшихся). Сын его Иван Дмитриевич Дмитриев – боярин великого князя московского Василия II Тёмного (1415-1462) был 108 мужчиной в роду Рюрика в 17 колене (поколении) и уже с уверенностью носил фамилию Дмитриев. Находясь с Василием Тёмным в Орде, в 1432 году, Иван Дмитриевич, по словам летописи, «благоразумием и мужеством своим преклонил хана и вельмож татарских утвердить великого князя Василия Васильевича на Московском и Владимирском престолах». У Ивана было три брата, носивших ту же фамилию: Андрей, Михаил (умер рано), Семён (инок).

Сын Ивана – Дмитрий – был окольничий. Двоюродный брат его – Григорий Андреевич Дмитриев по прозвищу Мамон (пузо; богатство; земные блага), бывший так же окольничим при великом князе московском Иоанне III Васильевиче (1440-1505), - стал родоначальником  Дмитриевых-Мамоновых. Он был послом в Крыму с 1500 по 1502 год, выполнял другую важную государственную службу. Хотя родословная Дмитриевых-Мамоновых потом пошла параллельно с основной отеческой ветвью И.И.Дмитриева, надо здесь о них сказать, как о довольно близкой родне, активно участвовавшей к тому же в истории нашего отечества. Представитель этой ветви рода в 22 колене Михаил Самсонович Дмитриев-Мамонов, воевода и наместник звенигородский, был сподвижником Дмитрия Михайловича Пожарского в святом деле спасения отечества от поляков. Участвовал в избрании на престол в 1613 году Михаила Фёдоровича Романова, при котором потом состоял в числе «больших дворян». Он пал в битве с черкесами в 1617 году.

Сподвижником Петра I был Иван Ильич Дмитриев-Мамонов, генерал-аншеф, которого Пётр I, большой любитель составлять браки, поженил с родной племянницей своей – царевной Прасковьей Ивановной, дочерью, правившего вместе с ним царя Ивана Алексеевича. Иван Ильич играл видную роль в период четырёх царствований: Петра I, Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны. Он, под наблюдением Петра I, составил «Воинский регламент», принимал участие в составлении «Табели о рангах». Другой Дмитриев-Мамонов – Василий Андреевич – адмирал, выучившийся в Дании на пенсион (стипендию) Петра I, один из первых русских адмиралов, в 1738 руководил всеми морскими силами, участвовавшими в военных действиях против турок. Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов, возвышенный Потёмкиным, генерал-адъютант Екатерины II, её фаворит (до Зубова), приближен ко двору в 1786-1789 годах.

Екатерина II была совестлива и за личной жизнью не забывала о делах государственных, она всегда старалась прикрыть незаслуженные милости к фаворитам их способностями к государственным трудам. Так было с Орловыми, с Потёмкиным, действительно личностями неординарными. С Дмитриевым-Мамоновым ей это не удалось. Он был красив, строен, но не охотник до деловых занятий. Сколько ни вводила его Екатерина II в дела внутреннего управления, в тайны дипломатии, - он не вникал в них глубоко. Наконец, государыня застала Александра Матвеевича однажды на своей постели с фрейлиной – княжной Дарьей Фёдоровной Щербатовой. Как ревнивая и оскорблённая женщина, она рассердилась, затем поплакала, но потом, как великодушная государыня, сочетала их браком и наградила по-царски, удалив, однако, навсегда от двора. Молодые жили в Москве. Вскоре выяснилось, что Александр Матвеевич сделал неудачный выбор, брак не был счастливым. Он пожалел о царице, о Петербурге, без которого тосковал, однако ко двору его уже так и не позвали. Утешение было лишь в том, что Павел I, взойдя на престол, в 1797 году пожаловал ему графский титул.

Другой из Дмитриевых-Мамоновых – Александр Иванович (состоявший в родстве с Грибоедовым) – генерал-майор, командир гусарского полка, а затем – бригады, служил России на полях сражений, принимая активное участие в битвах Отечественной войны 1812 года и зарубежных походах Русской армии 1813-1814 годов; в 1814 году – масон.

Сын фаворита Екатерины II граф Матвей Александрович, генерал-майор, вошёл в историю России тем, что сформировал за свой счёт Московский казачий графа Дмитриева-Мамонова полк, известный своими победами в 1812-1814 годах. И сам Матвей Александрович – герой войны 1812 года. По моде тех лет, он после войны вступил в масонскую ложу. Изображён Львом Толстым в «Войне и мире» как Пьер Безухов. Однако подлинная судьба его была отличной от судьбы литературного Безухова. С сорока лет Матвей Александрович провёл всю оставшуюся жизнь (36 лет) «в заточительстве» в связи с душевной болезнью. Племянник И.И.Дмитриева Михаил писал, что Матвей Александрович помешался на том пункте, что он – истинный наследник Российского престола (родословная его давала право так думать, но дело всё же в болезни). Похоронен Матвей Александрович в Донском монастыре в Москве, там же, где лежит и сам поэт И.И.Дмитриев, безусловно, прекрасно знавший при жизни своего родственника.

Это боковая ветвь рода Дмитриевых. Но вернёмся к прямой отцовской линии родства нашего героя.

В 19 колене 135-м мужчиной в роде от Рюрика значится Михаил Дмитриевич Дмитриев по кличке Шарап (от «шарпать» - хватать; «взять на шарап» - расхватать, новгородское, Даль). Сын его Арефий (Нехороший) упоминается в летописях в 1621 году. Константин Арефьевич Дмитриев участвовал в 1654-1655 годах в литовских походах.

Семён Константинович Дмитриев (Строитель) – сподвижник Петра I, был при малолетних царях Петре и Иване Алексеевичах в Коломенском, Савине монастыре, Воздвиженском, Троице-Сергиевом монастыре, возглавлял полк, усмирявший 2-й стрелецкий бунт. В 1686 году – он воевода в Симбирске. Семён Константинович прославился благочестием. В 1711 году возвёл деревянную церковь Пресвятой Богородицы. Через 19 лет на её месте возникла каменная. В 1712 году построил на собственной земле в Сызранском уезде Симбирской губернии Кашпирский Благовещенский монастырь, позже к названию прибавилось имя строителя – Симеонов. В 1715-1716 годах Семён Константинович – комендант Сызрани. За свою жизнь на Волге основал много сёл и деревень, оставив их потомкам, среди них село Дмитриево (1704), разделившееся после на Дмитриево-Богородское и Дмитриево-Троицкое или просто Богородское (где и родился поэт И.И.Дмитриев) и Троицкое. Под конец жизни Семён Константинович постригся в монахи, умер ок. 1742 года, похоронен в Благовещенском Симеоновом монастыре (монастырь перестал существовать в 1766). Иван Иванович в детстве видел развалины этого монастыря.

У Семёна Константиновича остались два сына – Иван и Яков. Они и разделили село на два. Иван построил на своём конце церковь Пресвятой Богородицы, вначале деревянную, а затем, В 1739 году, каменную. Яков был сызранским воеводою, умер в 1739 году. Вдова его – Екатерина Ивановна – построила на своём конце села ещё одну церковь: Святой Троицы Живоначальной с колокольней. В одной из этих двух церквей и был крещён И.И.Дмитриев.

Гаврила Яковлевич родился в 1713 году. При царице Елизавете Петровне служил в гвардии, гренадёр, с 1739 года – секунд-майор. Образованный дворянин, он знал немецкий, французский, итальянский языки.

Сын его – Иван (Справедливый; 1736-1818), отец Ивана Ивановича – в 1753 году вступил в военную службу. В 1754-м женился на семнадцатилетней красавице Екатерине Афанасьевне Бекетовой, дочери полковника в отставке и симбирского воеводы, которую царица Елизавета Петровна хотела сделать своею фрейлиной. Невесте дали богатое приданое, а после смерти отца она получила ещё 1500 душ крепостных и имения. Молодые некоторое время жили в Петербурге, были знакомы с модным тогда поэтом и драматургом Сумароковым, графами Орловыми, многими другими.

Затем родители поэта поселились в провинции. Иван Гаврилович, дослужившийся до капитанского чина, стал в Сызрани воеводским товарищем, затем сызранским городничим. В 1791 году вышел в отставку с чином надворного советника. Он был строг в исполнении службы, но справедлив. О честности его, составлявшей общее свойство рода Дмитриевых, и говорить не приходилось. Его строгость и точность, знание гражданских законов вызывали уважение местных судей, дворян и купцов. Все боялись его правды и нередко прибегали к его помощи при разрешении местных конфликтов. В 1793-1795 годы Иван Гаврилович занимал выборную должность сызранского предводителя дворянства.

В 1705 году Сызрань сгорела. Сгорел и городской дом Иван Гавриловича. С тех пор семья навсегда поселилась в своём поместье в сёлах Богородицком и Троицком (перешедших опять к одной ветви рода). Иван Гаврилович был труженик, запасливый и хлебосольный хозяин. Он выращивал зерно себе и на продажу, имел земли за Волгой, использовавшиеся для покосов, по праздникам принимал гостей и сам выезжал изредка цугом на хороших лошадях, в сопровождении 12-ти гусар, как истинный вельможа золотого для дворян века Екатерины II, как столбовой дворянин и славный потомок великокняжеского рода.

Сестра его Авдотья Гавриловна была замужем (1770-1774) за Михаилом Егоровичем Карамзиным, он женился на ней вторым браком. Первая супруга Михаила Егоровича Карамзина Евдокия Петровна Пазухина умерла в 1769 году, она была матерью Николая Михайловича Карамзина (1766-1826), писателя и историка. После смерти Михаила Егоровича и Авдотьи Гавриловны Карамзиных опекуном детей Карамзина от первого и второго брака стал дядя их – И.Г.Дмитриев – отец И.И.Дмитриева, который дал детям-сиротам 60 четвертей земли с крестьянами.

У супругов Дмитриевых, отца и матери поэта, было девять детей: Анна (ум. в 1842), незамужняя; Александр (1759-1798), полковник – именно его единственный сын Михаил жил в студенческие годы в доме Ивана Ивановича, был предметом постоянной заботы поэта и стал его единственным наследником; Иван (1760-1837), сам поэт; Фёдор (1768-1812), офицер, жизнь его была весьма драматична, убит в Москве при нашествии наполеоновских солдат; Надежда (1780—1866), незамужняя; Николай (ум. до войны); Наталья (ум. в 1849), монашка; Михаил (ум. в 1810), майор; Сергей (ум. в 1829), гвардии подпоручик, затем помещик, предводитель сызранского дворянства в 1809-1811, 1816-1820 годы, холостяк и девственник, после смерти брата Сергея Иван Иванович стал одним из главных наследников всех родовых владений Дмитриевых. Иван Иванович и его братья – Рюриковичи в 26 поколении.

Сам Иван Иванович никогда не был женат (хотя сердечные дела и подруги у него имелись), потомства не имел и род не продолжил. Род продолжили лишь его умершие братья Александр, Фёдор (с которым семья рассталась вследствие его самовольной женитьбы на бедной), Николай, Михаил.

Материнская линия Ивана Ивановича – Бекетовы – не менее интересная, чем отцовская. Как предполагали историки геральдики, фамилия происходила от черкесских беков. Упоминания о роде относятся к началу XVI века. Родоначальник – Фёдор Бекетов – нижегородский дворянин с 1561 года, имел четырёх сыновей. От старшего – Андрея – родились три сына: Иван, Борис, Никита. У Ивана Андреевича (ок. 1590-1678) было две дочери и два сына – Тарас и Алексей. Тарас Иванович (1701-1737) женился на Прасковье Леонтьевне Чуфаровой, принёсшей этому роду среди прочего приданого село Чуфарово. У Тараса Андреевича и Прасковьи Леонтьевны было трое сыновей. Второй – Михаил – был прадедом по материнской линии писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. Дочь Михаила – Елена (по другим источникам, Прасковья) – вышла замуж за шкипера морского флота Ивана Петровича Аксакова. У них был сын Степан, внук Тимофей и правнук Сергей Тимофеевич Аксаков, который изобразил в «Семейной хронике» село Чуфарово и одну из владелиц его – Надежду Ивановну Куроедову (урождённую Аксакову), двоюродную бабку свою, - под именем Куролесовой.

Третий сын Тараса Ивановича Бекетова и Прасковьи Леонтьевны Чуфаровой – Иван – был прадед поэта Александра Блока также по материнской линии. Именно от этой ветви произошёл дед Блока Андрей Николаевич Бекетов (1825-1902), женившийся на писательнице Елизавете Григорьевне Карелиной, а третья дочь его – Александра Андреевна Бекетова (1860-1923) – мать Александра Блока.

Единственный брат Тараса Ивановича Бекетова – Алексей Иванович – прадед И.И.Дмитриева – имел двух сыновей – Якова и Афанасия. Афанасий Алексеевич Бекетов, полковник и воевода в Симбирске был отцом Екатерины Афанасьевны – матери Дмитриева. Мать Екатерины Афанасьевны – полушведка  (шведка по матери) умерла в 1770 или 1771 году, когда поэту было около десяти лет.

Таким образом, если считать от общего предка трёх писателей Ивана Андреевича Бекетова (XVIII век), - Дмитриев в четвёртом колене (через Алексея, Афанасия, Екатерину) его потомок. Аксаков в шестом колене (через Тараса, Михаила, Елену, Степана, Тимофея) его потомок. Блок в седьмом колене (через Тараса, Ивана, Леонтия, Николая, Андрея, Александру) его потомок.

У Екатерины Афанасьевны (р. 1737) было четыре брата: Никита, Николай, Пётр, Павел, сестра Ирина. Наиболее знаменитым и сыгравшим большую роль в жизни И.И.Дмитриева и в истории России был Никита Афанасьевич Бекетов (1729-1794) – «дядя самых честных правил». Образование Никита Афанасьевич получил в Сухопутном шляхетском корпусе в Петербурге в 1742-1751 годах. В молодости он был необыкновенно красив: белокур, кудряв, стройный, высокого (гренадёрского) роста, с розовым по-детски простодушным лицом. В это время и в шляхетском корпусе и при дворе царицы Елизаветы Петровны часто ставились «домашние» спектакли, в которых, по нравам того времени, все роли играли мужчины. Бекетову давали второстепенные роли молодых девиц. Вскоре в роли Семиры в трагедии Сумарокова его заметила императрица. На следующие представления она стала посылать для Семиры свои бриллианты, делать другие знаки отличия. Бекетов на короткое время (1750-1751) попал в положение фаворита. Именно в это время стремительно продвинулась его карьера. 7 октября 1750 года Никита Афанасьевич произведён в из капралов в подпоручики. 11 марта 1751 – выпущен из шляхетского корпуса в генеральс-адъютанты к А.Г.Разумовскому с чином премьер-майора. Для выпускника звание слишком высокое.

Молодой человек, двадцати с небольшим лет, попав в фавориты царицы, несколько возгордился. Потеряв чувство реальности и всякую бдительность перед лицом дворцовых интриганов, вообразил себя вельможей и стал принимать у себя настоящих вельмож в шлафроке. Амбиции или зависть послужили к несчастью Бекетова, однако, простодушного юношу обманули ловкие искушённые царедворцы (здесь не последнюю роль сыграла М.Е.Шувалова). Бекетову порекомендовали (и доставили) мазь «для улучшения цвета лица», которою тот, ничего не подозревая, помазался. Лицо покрылось болячками. После этого Никита Афанасьевич не мог показываться при дворе. Горе его было столь велико, что он заболел нервной горячкой. Елизавета Петровна часто справлялась о нём. Ей отвечали уклончиво, с усмешками. Это возбудило подозрение и беспокойство царицы, приказавшей открыть правду. Ей сказали, что он болен какой-то дурной болезнью, и что его поведение только для неё было тайною… Невинный, наивный юноша был оклеветан. Елизавета Петровна удалила его от двора, уволив в отставку с чином полковника, дав земли в Астраханской губернии (тогда весьма отдалённые дикие земли, чуть ли не как, например, Аляска), недалеко от Царицына, и долго о нём сокрушалась.

После этого, в 1750-е годы, он воевал в составе русских войск в Европе командиром Четвёртого гренадёрского полка, участвовал в нескольких сражениях, был в плену в Пруссии (1758-1760), где присмотрелся к европейским порядкам и передовой культуре тех лет.

При Екатерине II, которая знала всю правду о трагедии Бекетова, он был сенатором и Астраханским губернатором (1763-1773), должность тогда немалая и край обширнейший, но не обустроенный. При нём в Астраханском крае – а это вся нижняя часть Средней Волги и Нижняя Волга – были заведены виноградники, шелковичные плантации, впервые начали выращивать картофель, табак, горчицу; была улучшена торговля, усовершенствованы рыбные промыслы, велись разработки соли из заволжских озёр. Во время его губернаторства здесь появились немецкие колонисты, выстроены 104 колонии. В Сарепте (затем и в других колониях) ткали дешёвую хлопчатобумажную ткань высокого качества – сарпинку (по имени Сарепты, сейчас – район города Волгограда). Близ Сарепты открыли минеральный источник и один из первых российских курортов для столичной знати.

У самого Никиты Афанасьевича в его имении Отрада, между Сарептой и Царицыным, был истинный рай: огромный дом, который окружали сады и виноградники, мраморный бассейн с живою рыбой, фонтан. После нескольких дней пути по безлюдью голой калмыцкой степи этот рай производил на приезжавших ошеломляющее впечатление. Несмотря на то, что Астраханский край южный, в молочный погреб в имении Отрада никогда не клали льда. Туда был проведён студёный родник, в проточные воды которого ставили ёмкости с молоком, сметаной, сливками, творогом. На огромной, выстроенной по последним европейским образцам, как бы теперь сказали, экологически чистой мельнице, принадлежавшей Бекетову, не было привычного мельничного стука и мучной пыли, здесь стояли ломберные столики красного дерева для игры в карты с гостями. Во все помещения был проведён водопровод. Видя всё это великолепье, трудно было поверить, что Отрада находится в глухой степи за тысячи вёрст от Петербурга и других европейских центров.

Никита Афанасьевич был поэт. Его песни вошли в сборники: «Между делом безделье» (1759), «Письмовник» Н.Г.Курганова (1769), «Собрание русских песен» М.Д.Чулкова (1770-1772).

Умер Никита Афанасьевич 9 июля 1794 года, похоронен в имении Черепаха близ Астрахани, в Новоспасском монастыре. Перед самой его смертью, в начале лета И.И.Дмитриев посетил дядю. В воспоминаниях «Взгляд на мою жизнь» он писал: «В продолжение того же года я отлучился в Царицын для свидания в последний раз с родным моим дядею Никитой Афанасьевичем Бекетовым. Он жил в селе своём Отраде, в тридцати верстах от города, а в пятнадцати от Сарепты, известного поселения евангелического братства. Всю дорогу совершил я по величавой Волге. Не могу и теперь вспоминать без удовольствия тех дней, которые я провёл в плавучем доме, особенно же каждого утра! Время было прекрасное: начало лета… Судно наше тянулось плавно или неслось быстро на парусах, в полной безопасности от мелей и бури. Между тем, на обоих берегах непрестанно переменялись для глаз моих предметы. С каждою минутою новые сцены: то мелькали мимо нас города, то приосеняли навислые горы, инде дремучий лес или миловидные кустарники… В этом-то уголке написаны ода «К Волге» и сказка «Искатели фортуны».

В стихотворении «К Волге» Дмитриев, певец, по его словам, ещё «не знаемый в мире», воспел прекрасную русскую реку:

Конец благополучну бегу!

Спускайте, други, паруса!

А ты, принёсшая ко брегу,

О, Волга! – рек, озёр краса,

Глава, царица, честь и слава,

О, Волга! – пышна, величава!

Прости!.. Но прежде удостой

Склонить своё вниманье к лире

Певца, незнаемого в мире,

Но воспоённого тобой!

Исполнены мои обеты:

Свершилось то, чего желал

Ещё в младенческие леты,

Когда я руки простирал

К тебе из отческия кущи,

Взирая на суда бегущи

На быстрых белых парусах,

Свершилось, и блажу судьбину:

Великолепну зрел картину!

И я был на твоих волнах!..

Второй раз Иван Иванович ездил в Отраду тем же летом, после смерти дяди, уже сухопутным путём – по правому берегу: «Дорога местами лежит на несколько вёрст подле самой Волги, поля усеяны тюльпанами». Под впечатлениями этих красот Дмитриев писал: «Поэту небесполезно путешествовать – одна неделя пути может обогатить его запасом идей и картин, по крайней мере, на полгода». И это не пустые слова. Приехав в Сызрань, Дмитриев писал не только дневниковые заметки, но и прекрасные стихи: «Глас патриота», «Чужой толк», «Ермак», «Послание к Державину, «Воздушные башни», «Причудница», которые и доныне пленяют нас изысканной тонкостью остроумия и лирической ёмкостью русской поэтической души. 1794 год – один из плодотворнейших и вдохновенных творческих лет поэта. Он был в расцвете сил.

И.И.Дмитриев оставил о своём знаменитом дяде справедливые слова:

Воспитанник любви и счастия богини,

Он сердца своего от них не развратил;

Других обогащал, а сам, как стоик, жил

И умер посреди безмолвия пустыни!

Никита Афанасьевич женат не был. Имел одну воспитанницу и одну побочную дочь Елизавету Никитичну Кетову, которую выдал замуж за Всеволода Андреевича Всеволожского. Всё имение досталось им. Дядя завещал И.И.Дмитриеву и его сёстрам 40 тысяч рублей – деньги весьма по тем временам немалые. Однако Всеволожский этих денег не отдавал, подкупая астраханских чиновников, всячески затягивал и запутывал дело передачи наследства. Дмитриев понял, что в Астрахани тяжбу «не мог бы никогда он и во всю жизнь окончить». И подал прошение в Совестной суд в Петербурге. Со стороны Всеволожского было двое ловких сенаторов Васильев и Сушков, а со стороны Дмитриева один Гаврила Романович Державин.

Здесь интриги продолжились. Сторонники Всеволожского вместо примирения сторон, что должен по закону делать Совестной суд, стали винить ни в чём неповинного Дмитриева. Державин вспылил и покинул заседание, его чувство справедливости было попрано. Тогда его оклеветали. Стали распускать слухи, что якобы Гаврила Романович чернит сам закон, употребляя выражения обидные для царицы-законодательницы Екатерины II. Клеветники хотели возбудить против Державина гнев императрицы, что им удалось, так как она знала, что Державин горяч и остёр на язык. Дело Дмитриева, которое вёл Гаврила Романович, лежало на столе императрицы до самой её кончины. После восшествия на престол Павла I дело было брошено в архив. Лишь когда воцарился Александр I, справедливый Державин стал генерал-прокурором России, - «Всеволожский без памяти прискакал из Москвы в Петербург и просил, чтоб помирить их с Дмитриевым, на том основании, как Державин прежде полагал…». Всеволожский боялся, что теперь Дмитриев и Державин могут потребовать не только наследство, но и компенсацию за проволочки платежа. После этого Дмитриев получил немалое наследство. Об этом деле упоминают в своих записках Г.Р.Державин и М.А.Дмитриев, племянник поэта.

Кроме Никиты Афанасьевича у Екатерины Афанасьевны были ещё три брата и сестра, с детьми которых – двоюродными братьями и сёстрами – И.И.Дмитриев дружил. Особенно это касается семьи Петра Афанасьевича Бекетова, у которого было пятеро детей. Платон – о первого брака с Репьёвой. Сыновья Пётр, Иван и дочери Екатерина и Александра от брака с Ириной Ивановной Мясниковой, племянницей и одной из четырёх наследниц богатого заводчика (имевшего 8 «медных» и «железных» заводов на Урале, суконную фабрику в Симбирске и проч.) Якова Борисовича Твердышева. Особенно любил Дмитриев друга своего детства и юности, с которыми учился в пансионах в Казани и Симбирске, служил в Семёновском полку в Петербурге, Платона Петровича Бекетова (1761-1836), сердечного, импульсивного, доброго.

Оставшись рано без матери, Платон вёл в Петербурге жизнь рассеянную. Волочась за актрисой Синявской, которую отбил у графа Хвостова, он много тратился, не укладываясь в содержание, определённое ему отцом. Отец, пока ещё был жив, бранился с ним и отказывался платить его долги. Платон Петрович брал деньги то у дяди – Павла Афанасьевича, то у мужа тётки Ирины Афанасьевны. После смерти отца Платона Петровича, мачеха Ирина Ивановна, любившая Платона Петровича не меньше своих сыновей, заплатила его долги, составлявшие к тому времени около ста тысяч рублей. Не всякая мачеха может так любить своего пасынка.

Ирина Ивановна продала один большой дом в Москве, находившийся против медико-хирургической академии, и купила поменьше на Волхонке, против дома Сергея Михайловича Голицына, задней частью выходивший тогда на Алексеевский монастырь (позже – Храм Христа Спасителя). Платон Петрович в 1788 году, выйдя в отставку в чине премьер-майора, ещё 10 лет жил в Петербурге, служил в Герольдмейстерской конторе до 1798 года. Переехав в Москву, он поселился с мачехой на Волхонке в большом роскошно обставленном флигеле её дома. Тогда, получив всё наследство отца и матери, он был очень богат.

Дети Ирины Ивановны жили отдельно. Пётр - в своём доме на Тверской (против благородного пансиона), Иван – на даче, где у него был редкий в тех местах сад с деревьями из Южной Америки, Африки, Индии.

У Бекетовых на Волхонке была роскошная библиотека, собрание картин, скульптур, мебели, монет, рукописей и проч. Иван и Пётр почти ежедневно обедали у Ирины Ивановны, бывал там часто и двоюродный брат их И.И.Дмитриев. Так получилось, что двоюродные братья оказались ему по духу, интересам и по возрасту ближе, чем свои собственные, которые были на 8 – 20 лет его моложе, людьми бытовыми, провинциальными, далёкими от наук и искусств.

Платон Петрович Бекетов, двоюродный брат И.И.Дмитриева по матери, выполнял для своего времени работу маленькой академии русской словесности и искусств (каковой, конечно же никогда не существовало) или маленького научно-исследовательского института в области научных изданий произведений искусств и литературных произведений. При этом он сам финансировал своё детище, потратив на него всё своё состояние. Сам организовывал разнообразные работы по претворению замыслов в жизнь. В 1801 году Платон Петрович завёл типографию, которую современники считали самой лучшей в Москве. Книги, выпущенные в его типографии, отличались изяществом оформления и высокой для того времени издательской культурой. Бекетов часто выступал не только как издатель, но как редактор и меценат, финансировавший издания. Он финансировал «Собрание оставшихся сочинений А.Н.Радищева (1806-1811; без «Путешествия из Петербурга в Москву»). Ни с чем не сравнимо бекетовское издание И.Ф.Богдановича (1818-1819), где были учтены все варианты автора, тщательно сличались предыдущие публикации. Бекетов подготовил уникальное «Полное собрание сочинений» Д.И.Фонвизина, основанное на рукописном фонде сочинений автора (позднее утраченном). Издал произведения Н.И.Гнедича, В.А.Жуковского, И.И.Дмитриева, М.М.Хераскова, Н.М.Карамзина, В.В.Измайлова и других.

Но самые заветные, выстраданные (и – увы! – незавершённые) его произведения – «Пантеон российских авторов» (1801) с текстом Карамзина. И «Собрание портретов россиян, знаменитых по своим деяниям воинским и гражданским, по учёности, сочинениям, дарованиям, коих имена по чему другому сделались известными свету, в хронологическом порядке, по годам кончины, с приложением их кратких жизнеописаний» (1821; в 1842 г. переиздано братьями Киреевскими). Платон Петрович мечтал создать галерею отечественных портретов, доступных всем. Для этого завёл гравёрню, ибо наём иностранных гравёров стоил дорого. Он решил обучать этому русских людей. Подвижнической смелой идее он пожертвовал своё село с крестьянами, наняв двух людей для их переквалификации. Но не у всех были к этому способности. За несколько лет упорных трудов выучились и работали у него 18 гравёров. Платон Петрович изготовил в своих мастерских 300 гравюр русских портретов с достоверных оригиналов. Издано всего 50. Большая часть осталась неизданной. С части гравировальных досок сделаны лишь пробные оттиски в небольшом количестве (портреты Гурьева, Радищева, Сушковой, Хвостова и других) и представляют ныне чрезвычайную редкость.

После смерти Платона Петровича часть собрания портретов и гравюр его была куплена П.Ф.Карабановым и князем А.И.Барятинским. Хотя гравюры и оттиски мастерской Бекетова вскоре стали предметом «охоты» собирателей (среди них крупные коллекционеры Д.А.Ровинский, П.А.Ефремов, А.Б.Ефремов, А.В.Морозов), - непонятно каким образом большая часть отпечатков пролежала в забвении около 40 лет на чердаке дома близ Симонова монастыря. Всё же благодаря подвижнической деятельности Бекетова, окончательно его разорившей, до нас дошли многие редкие изображения знаменитых и чем-либо замечательных русских людей XVIII - начала XIX веков.

Эстампами и гравюрами увлекался и И.И.Дмитриев, имевший своеобразную их коллекцию. В этом они с Бекетовым находили общий язык. Бекетов, в свою очередь, пробовал литературные силы. Стихи его были сплошным подражанием И.И.Дмитриеву, которого Бекетов беззаветно любил. Как поэт и переводчик Платон Петрович сотрудничал в «Санктпетербургском вестнике» (1780), «Приятном и полезном» (1794), «Аонидах» (1804), «Друге просвещения» (1804), «Русском вестнике» (1810), «Трудах общества любителей российской словесности» (1812), «Московском вестнике» (1829) и других. Он был членом Общества истории и древностей российских, а затем, с 1811 года, почти 11 лет, - его председателем. Дома он собирал «четверги», на которых бывали многие известные литераторы, первым среди них для Платона Петровича был его двоюродный брат И.И.Дмитриев.

Бекетов горел любовью к отечественной культуре, творческому и созидательному труду, жертвуя всем для этого, хотя его идеи не всегда находили понимание общества. Именно потому, что глобальные замыслы его были безотчётно щедры и не охлаждались строгими расчётами, имение вскоре истощилось. Но главный урон был нанесён войной 1812 года и пожаром Москвы, в котором сгорели библиотека древних и редких книг, собрание рукописей, часть коллекции и многое другое. Платон Петрович был разорён и уже не смог оправиться. Хотя он не прекращал трудиться, издавать книги, заниматься литературным творчеством. Остаток дней он провёл в Симонове под Москвой.

Но вернёмся теперь к самому И.И.Дмитриеву и хотя бы кратко проследим его жизнь.

Детство его прошло в провинции, в деревне под Сызранью. Здесь он слышал первые голоса природы: шум леса в ветреный день, ленивое мычание стад, возвращавшихся с пастбищ, треск небесных сводов перед грозой, весенний призыв кошек на крышах, похожий на птичий крик: «кав!..», «кав!..». Видел он беззвучный полёт караванов гусей; косарей, шедших по лугу журавлиным клином, дружным воинством наступавших на высокие покосы. Здесь он полюбил уединение, созерцание, гармонию. Затем была учёба в частных пансионах Казани и Симбирска, домашние унылые занятия под наблюдением строгого и не терпевшего возражений отца. В 1774 году Иван Иванович выехал для прохождения действительной службы в Семёновский полк, в который был записан ещё ребёнком. Служба его чередовалась долгими, порой годовыми отлучками домой.

Дмитриев не видел ещё ни одной книги о правилах стихосложения, не имел понятия о метрах, ритмах, рифмах, их сочетаниях, но уже с 1777 года начал тайно писать стихи, интуитивно-подражательно выстраивал их по знакомым образцам. Опыты его той поры были большей частью сатирические. Будучи насмешлив к другим, Дмитриев относился критически и к себе. Как только он понял всё несовершенство, сумбурность своих сочинений, - он бросил их в огонь. Одно только стихотворение не смог предать смертной казни, так как оно оказалось напечатано и разошлось по рукам.

История этой первой публикации рассказана им самим, как множество историй своего века, ведь Дмитриев был блестящий устный рассказчик. Об этом дружно писали все мемуаристы. Новиков, издававший «Санктпетербургские учёные ведомости», объявил конкурс на лучшую литературную надпись под портретами знаменитых современников (на выбор). Дмитриев решил принять участие в этом творческом соревновании, выбрав близкого себе по духу остроумного Кантемира, сочинения которого знал. Будучи на дежурстве в полку, он сочинил надпись и послал её в журнал:

Се князь изображён молдавский Кантемир,

Что первый был отцом российских сатир,

Которы в едкости Боаловым равнялись

И коих остротой читатели пленялись.

Но только ль что в стихах он разумом блистал?

Не меньше он и тем хвалы достоин стал,

Что дух в нём мудрого министра находился:

И весь британский двор политике его дивился.

Характерно, что Дмитриев, сам того не ведая, увидел и отметил в судьбе Кантемира параллель собственной будущей судьбы: государственного деятеля и поэта.

Нельзя описать переживания молодого литератора, ожидавшего приговора творению пера от маститого профессионала! Но через неделю Дмитриев увидел свою «надпись» в печати с пожеланием успехов неизвестному ещё читателям сочинителю, имя которого было указано впервые. Однако прошли многие годы меж этим первым опубликованным стихотворением и настоящей поэтической и профессиональной зрелостью. В юношеские же годы, увлекаясь и лёгкой французской «салонной» поэзией, и баснями Лафонтена, и сентиментальными песнями, молодой поэт больше всего думал о «механике стиха», то есть – технике, профессионализме, «чистоте слога и гармонии». О «живости рассказа», чего в русской литературе тогда было не так уж много, особенно диалога, тёплой иронии, смелых метафор и лёгкости, той самой лёгкости, которая так тяжело даётся поэтам! Как видим, идеалы и устремления у Дмитриева высокие, отношение к себе строгое. Хотя внешне Дмитриев оставался простым компанейским офицером, балагуром, остроумным рассказчиком, любимцем полковых офицеров.

Платя дань юному возрасту и окружавшему офицерскому обществу, Дмитриев пристрастился к театру. В Петербурге тогда ещё был только императорский театр в Эрмитаже. Один раз в неделю там бывала Екатерина II, доставляя удовольствие своим подданным видеть свою императрицу во всём блеске. На присланные родителями деньги Иван Иванович заказал себе у немца-портного французский бархатный кафтан малинового цвета с золотым шитьём, дюжину белых рубашек, манишки с кружевами. Французский парик и башмаки на толстых каблуках делали его высокую фигуру ещё выше и стройнее. Иван Иванович всю жизнь был большим франтом и модником, имел своего парикмахера и тратил на себя немало духов.

В 1783 году в Петербург приехал Николай Карамзин и вступил прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк. Они с Дмитриевым часто встречались, обменивались книгами, бывали в театре. Наконец, Карамзин, по совету Ивана Ивановича, занялся переводами. Все писания и переводы бурно обсуждались. Целый год юноши провели вместе, пока по семейным обстоятельствам Карамзин не уехал в Симбирск. Дмитриев сблизился с Державиным, познакомился с другими поэтами.

Осенью 1790 года, проездом из-за границы, Карамзин провёл некоторое время в Петербурге. Он поделился с Дмитриевым планом издания журнала, взял у него все стихи – «на первый случай журнального запаса». Вскоре стал выходить «Московский журнал», где печатались сочинения Карамзина, Дмитриева, Державина – трёх самых интересных и своеобразных дарований своего времени. Журнал имел успех.

В это время Дмитриев увлёкся песнями. К образу сатирика и баснописца прибавился образ «нежного Дмитриева». Иван Иванович изучал народное творчество. Из любимых песен он начал составлять сборник, куда вошли песни Богдановича, Хераскова, Нелединского-Мелецкого, Державина и его собственные. В 1792 Дмитриев стал одним из ведущих русских поэтов. К этому времени написаны его песни: «Стонет сизый голубочек…», «Тише, ласточка болтлива!..», «Ах, если б я прежде знала…», сказка «Картина», басни «Червонец и полушка», «Истукан дружбы», «Надежда и страх», «Пчела, шмель и я», множество эпиграмм, надписей и других «безделок».

Дмитриев углубил и развил русский сентиментализм, уводя его от слезливости, инфантильного умиления своими печалями. В одном из журналов Москвы он напечатал статью «Чувствительность и причудливость», где призывал различать чувствительность подлинную и показную, которая «тщеславна и… визглива».

В 1794-1795 годах Дмитриев создал совершенно иной тип оды, где оставался незыблемым пафос любви к отечеству, но исчезли трескучие словеса и всевозможные классицистические штампы, характерные для бездумных формалистов – подражателей державному Ломоносову. Это «Ермак», «К Волге», «Освобождение Москвы», в которых было много лиризма и содержалось зерно будущих романтических элегий. Белинский позже сказал о «Ермаке»: «Что же касается до манеры и тона пьесы, - это было решительное нововведение, и Дмитриев потому только не был прозван романтиком, что тогда не существовало ещё этого слова». Манера и тон – это и есть оригинальный собственный стиль, который повлиял на всю русскую литературу в дальнейшем, в том числе и очень сильно – на Пушкина.

Дмитриев как поэт проявил себя весьма многосторонне. Он создал тип образцовой классической русской басни, где басенный морализм был вытеснен выражением личной точки зрения на ту или иную этическую проблему. Русское остроумие выводилось при этом на европейский уровень.  Пример индивидуализированной басни Дмитриева «Пчела, шмель и я»:

Шмель, рояся в навозе,

О хитрой говорил пчеле,

Сидевшей вдалеке на розе:

«За что она в такой хвале,

в такой чести у всех и моде?

А я пыхчу, пыхчу и пот свой лью,

И также людям мёд даю,

А всё как будто нуль в природе,

Никем не знаемый досель».

- «И мне такая ж участь, шмель!

Сказал ему я, воздыхая, -

Лет десять как судьба лихая

Вложила страсть в меня к стихам.

Я, лучшим следуя певцам,

Пишу, пишу, тружусь, потею

И рифмы, точно их кладу,

А всё в чтецах не богатею

И к славе тропки не найду!

Дмитриев был в эти годы на вершине поэтической славы, у него появились подражатели и обожатели. Его знакомства искали, о его остроумии говорили всюду, слава любимца фортуны шла впереди его. И надо же было так случиться, что именно в это время он чуть не попал в опалу и не лишился свободы, а то и головы.

Случилось это в 1796 году, когда Павел I вступил на престол. Дмитриев, будучи наслышан о строгостях в военной службе нового государя, решил выйти в отставку в чине полковника и заняться литературными трудами, в которых уже ощутил успех. Отставку он получил и собирался ехать в Москву, как однажды… «Я лежал на кровати и читал книгу, - рассказывал он в своих записках. - Растворяется дверь, и входит ко мне полицмейстер Чулков. Спрашивает меня, я ли отставной полковник Дмитриев? Получив подтверждение, приглашает меня к императору… В сенях вижу приставленного к наружным дверям часового». Оказалось, один из бежавших слуг-воров был пойман и сделал донос на Дмитриева и штабс-капитана Лихачёва, что они собирались совершить покушение на жизнь Павла I. Это событие было как снег на голову: ожидать хорошего от быстрого на скоропалительность Павла I было трудно. Дмитриев не на шутку расстроился.

Однако случилось чудо. Ложный доносчик быстро был пойман и разоблачён. Павел I известен был не только строгостью, но и отходчивостью сердца, благородством души. Он решил исправить ошибку, пригласив несправедливо оговорённого поэта на царский обед. Дмитриев понравился Павлу I, и он сразу, как бы и забыв об отставке, сделал его обер-прокурором в Сенате, а буквально через неделю – товарищем министра уделов. Через три месяца Дмитриеву был пожалован чин статского советника, что соответствовало гражданскому генералу. «Он полетел в чины», - с завистью говорили его бывшие товарищи по полку, знавшие, впрочем, об уме, ответственности, честности и трудолюбии Дмитриева.

Против неожиданно вошедшего в среду высших государственных чиновников поэта некоторые начали плести интриги, которых Иван Иванович, как человек углублённый в разнообразные – и государственные, и творческие труды, – не выносил. Через некоторое время он так устал душевно от скучной чиновничьей работы, что напросился-таки на отставку и уехал в Москву. Там у него был деревянный дом у Харитонья в Огородниках, который сгорел потом во время Отечественной войны 1812 года. Он стал вести неторопливую, уединённую жизнь, общаясь с людьми, близкими и дорогими сердцу, – Н.М.Карамзиным, В.А.Жуковским, И.П.Тургеневым, ректором Московского университета, и другими.

В 1802-м начал выходить карамзинский «Вестник Европы», в котором Дмитриев помещал и свои стихи. В 1803-1805 годах он издал собрание сочинений и переводов (три части).

В 1806 году Александр I пригласил Дмитриева на службу в Сенат (Московский департамент), а в 1810-м он был назначен членом Государственного совета и министром юстиции России. Служебные повышения Дмитриева происходили без малейших к тому исканий с его стороны. Такова была его счастливая фортуна, к которой, впрочем, неплохим довеском были честность, порядочность, справедливость, родовитость, трудолюбие, образование и современные взгляды на жизнь при большой доле здорового консерватизма, поэтическая слава и слава острого ума. В 1814 году Иван Иванович вышел в отставку и вернулся в Москву. Купил участок на погорелом месте близ Патриарших прудов и выстроил дом по проекту А.Л.Витберга. Дом был двухэтажный, с колоннами, с садом и обширным двором, с конюшнями. У бывшего министра был свой собственный приличный выезд. Жил он в материальном довольстве, но без излишней пышности. Часто принимал у себя литераторов. По правде сказать, в то время трудно было найти в России литератора, который бы не бывал у Дмитриева или не был с ним знаком. Если таковой и появлялся, то первым делом в Москве он искал дом И.И.Дмитриева, чтобы нанести визит вежливости и учтивости, а заодно повидать в его доме Карамзина, Вяземского, Александра Тургенева, Жуковского Василия Пушкина или кого-либо ещё.

В 1816 году Александр I, приехавший осмотреть Москву после пожара, по просьбе местного населения назначил Дмитриева председателем Комиссии по оказанию помощи жителям Москвы после пожара. Здесь нужен был справедливый и честный человек. Это была последняя служебная обязанность поэта. После он уже никогда не служил, хотя общественных обязанностей с себя не снимал. Например, как Державин в лицее, Дмитриев присутствовал каждый год на экзаменах в приёмной комиссии Московского благородного пансиона и Московского университета, был почётным членом многих обществ, клубов, кружков.

Ежедневно его можно было видеть в Английском клубе, где он читал свежие газеты, рассказывал остроумные истории из своей жизни и жизни знакомых. Слушателей у артистичного аристократичного Дмитриева находилось множество.

В последние годы он почти ничего не писал, кроме записок «Взгляд на мою жизнь» (1825). Четырежды переиздавал свои двухтомные и трёхтомные собрания сочинений, совершенствуя тексты и относясь к ним невиданно строго. Друзьям иногда приходилось убеждать его: то или иное стихотворение ни за что нельзя выкидывать из собрания. За всю историю существования русской литературы вряд ли найдётся столь редкая и счастливая судьба литературного наследства: он все свои творения приготовил к печати своими руками, и всё – издал, переиздал. Дмитриев, как это ни грустно, пережил закат своей творческой активности.

Умер новатор (для своего времени) и патриарх русской поэзии 3 октября 1937 года у себя дома, он простудился, сажая деревья в любимом саду. Ему было 77 лет. Дмитриев был легендой XIX века. Отпевал его в церкви святого Спиридония митрополит Филарет. Погребение состоялось в Донском монастыре (где могила Дмитриева сохранилась и доныне). Надгробие Дмитриев завещал оформить в точности так же, как и надгробие Карамзина в Александро-Невской лавре в Петербурге. На похороны поэта пришли тысячи москвичей. Любивший Дмитриева и знавший с юности М.Н.Марков, брат которого служил с Иваном Ивановичем ещё в Семёновском полку, вспоминал: «При погребении Дмитриева я видел почти всех наших учёных от историка до медика, от медика до литератора и наоборот; и все лишились своего патриарха». 

В «некрологи» С.Шевырёв писал: «Нынешний год можно назвать годом утрат для литературы русской. Давно ли мы оплакали смерть Пушкина? – И вот отошёл от нас самый старший из представителей русской словесности, младший друг Державина и старший сверстник, друг и товарищ Карамзина: Москва лишилась своего Ивана Ивановича Дмитриева. Он издавна был певцом ея; он всегда питал к ней особенную любовь… Москва имеет право называть Дмитриева своим…

Заняв почётное и особливое, своё собственное место в первом кругу русских поэтов, Дмитриев умел благоразумно положить заранее перо, и, уступив гением Державину, превзойти его осторожностью литературных действий и умеренностью авторского самолюбия. Достигнув высшей степени сана государственного, он умел с тем же благоразумием, великолепно и благородно отказаться от дальних видов честолюбия. Он предпочёл служебной и литературной деятельности почётный отдых – и жил в любимой им Москве, сохраняя всю сановитость своей особы, всё достоинство своего блистательного минувшего, жил как литератор и министр на покое…

Кончина Дмитриева, несмотря на его давнее бездействие, есть важное событие в истории нашей современной литературы. В лице его отошёл от нас последний представитель поэзии Екатеринина века, - и все наши связи с этим блистательным и роскошным временем навсегда уже прерваны. Кто теперь, таким живым и верным словом, перенесёт нас в эту эпоху русской словесности? От кого уже услышать нам про старинный быт нашей литературы, когда она ещё отличалась всею чистотою патриархальных нравов, действовала бескорыстно и благородно и чуждалась торгового направления, которое теперь её унижает? Слушая живописные рассказы И.И.Дмитриева, мы ещё как будто могли жить вместе с Державиным и Карамзиным. Теперь уже нет с нами живого свидетеля этого старого времени…».

Над могилой Дмитриева было сказано немало проникновенных слов и произнесено стихотворных мадригалов. С.Стромилов прочёл:

Наперсник муз, увенчанный цветами!

Тебя приветствует неведомый певец…

И с гордостью он жадными очами

Глядит на твой неблекнущий венец…


Твой жребий совершён; окончил путь со славой!

Отечеству ты правдой отслужил,

И мирных отдыхов высокие забавы

В напевы звонкие волшебно перелил!

«Неблекнущий венец» поэта – увы! – поблек для нашего века. Вспоминая сегодня об Иване Ивановиче Дмитриеве, мы восстанавливаем справедливость по отношению к русской истории, отечественной культуре, скрывавшей от нас и скрывающей могучие пласты.


Саратов.







Александра Баженова


УРОК «АРЗАМАСА»


Нетрадиционный взгляд на известный литературный кружок


Об этом известном сегодня всем и каждому литературном кружке пушкинской поры в советское время написано, к сожалению, много тенденциозного и не всегда правильного, особенно в оценке избранных «Арзамасом» оппонентов. Поэтому не худо нынче заново во всём разобраться.

«Арзамас» - кружок литераторов, связанных узами дружбы и общностью литературных симпатий, существовал в Петербурге (с филиалом в Москве) в 1815-1818 годы; определённой программы не имел, хотя предварял в литературе критическое (С.С.Уваров) направление; в политике не участвовал.

Его члены, как действительные, так и почётные, были и до создания кружка хорошо знакомы меж собой, а иные находились в родстве. Кружок возник спонтанно в среде единомышленников, приверженных к романтизму («История государства российского» тогда ещё писалась, а сентиментализм уже исчерпал себя) Карамзина и Жуковского.

Внешним поводом объединения в кружок послужила общая реакция на имевшую успех комедию А.А.Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды» (1815), который в балладнике Фиалкине пародийно выставил Жуковского. Ещё раньше в «Новом Стерне» (1807) он осмеял Карамзина. Жуковский сам остался равнодушен к этой выходке. По словам Ф.Ф.Вигеля, «Жуковский, так же, как и Карамзин, чуждался всякой чернильной брани». Но эта пародия сильно задела его поклонников и единомышленников. П.А.Вяземский поместил в «Российском музеуме» (1815, 2) «Письмо с Липецких вод», в карикатурном виде представлявшее действующих лиц комедии и её автора. Д.В.Дашков опубликовал в «Сыне отечества» «Письмо к новейшему Аристофану». Д.В.Блудов (племянник Г.Р.Державина) также вступился за своего друга Жуковского. В подражание французской шутке, сочинённой Марле, - «Предисловие к комедии «Философы» или Видение Шарля Палиссо», осмеявшей энциклопедистов и Руссо, - Блудов сочинил «Видение в арзамасском трактире, изданное обществом учёных людей», о котором сказано: «Писано было отменно забавно, а для Шаховского с товарищами довольно язвительно».

Почему Блудовым избран именно Арзамас?

Сам по себе старинный (XIV века) городишко Нижегородской губернии (Блудов был там проездом к родственникам, ночевал в трактире), стоявший на берегу тихой Тёши, притока Оки, имевший 25 церквей, три монастыря XVI-XVII вв., славившийся лишь выведенной здесь необыкновенно крупной (до 7 килограммов) «скороспелой» породой гусей, - был в глазах петербуржцев воплощением провинциальности и замшелой русской старины, неподдающейся никаким современным (в основном, западным) веяниям культуры.

Но – нет! В 1802 году арзамасский художник А.В.Ступин, проучившийся в Петербургской академии художеств всего два года, вернулся домой и организовал Арзамасскую школу живописи, а при ней – небольшую картинную галерею. Дети, поступавшие сюда, изучали в основном рисунок и иконопись, а выходили школьными учителями рисования (за 50 лет существования школы – более 100 учителей и несколько художников). Сам факт основания в уездной глуши живописной школы показался Блудову забавным. Он именовал её не иначе как «академия». И предложил организовать общество «друзей литературы, забытых фортуною» (вариант Уварова – «арзамасских безвестных литераторов») – некий «ковчег Арзамаса, дабы спастись в нём от потопа Липецкого» (т.е. слёз сентименталистов. Здесь удачно обыграно название «Липецкие воды…»). Другие варианты названия – «Арзамасская академия» или «Арзамас» (последнее прижилось). А его членов предложил величать «их превосходительства гении «Арзамаса» или «Арзамасской академии». Вот откуда в центре Петербурга и в сочинении Блудова взялись «общество учёных людей», «арзамасский трактир», а в речах «арзамаских академиков» - специалистов по потреблению жареного гуся – намеренная абракадабра.

Все собрания «Арзамаса», проходившие по четвергам на квартирах женатых членов кружки Уварова или Блудова (первое – 14 октября 1815 года на квартире Уварова), носили отпечаток шутовства и безотчётного озорства. По словам Вигеля, представляли собою «длинный ряд весёлых вечеров, нескончаемую нить умных и пристойных проказ»; «с какою целию составлялось это общество… Оно составлялось невзначай, с тем, чтобы проводить время приятным образом и про себя смеяться глупостям человеческим». Арзамасцы, собиравшиеся чтобы «умно подурачиться», пародировали заседания учёных обществ, прообразами которых служили, с одной стороны, сановная и чопорная «Беседа любителей русского слова» (1811-1816), её возглавляли Г.Р.Державин, в петербургском доме которого и происходили заседания, и А.С.Шишков, с 1813 года – президент Российской академии, тоже проводивший учёные собрания; с другой стороны, - пародировались масонские ложи (их аллегорические церемонии приёма в члены), которые арзамасцы считали вредным наростом цивилизации. Вигель писал: «Арзамас» сделался пародией в одно время и учёных академий, и масонских лож, и тайных политических обществ».

Устав кружка был написан Блудовым и Жуковским. Образцом для него отчасти послужил Устав Дружеского литературного общества 1801 года, в которое, в своё время, входили В.А.Жуковский, Ал.И.Тургенев, А.Ф.Воейков. Эти кружки отличались друг от друга. В Дружеском литературном обществе 1801 года, благодаря Андрею Тургеневу и Алексею Мерзлякову, доминировали патриотические настроения, идея выработки идеала личности (сына отечества) и путей служения отечеству, хотя дружеские пирушки и веселье не чужды были и для Тургеневского кружка, а вернее, даже оставались их привлекательной основой.

В «Арзамасе» господствовало настроение критическое и полемическое. В.Л.Пушкин точно подметил: «Здесь острое словцо приязни всей дороже. И дружество почти на ненависть похоже». Комические сценки, эпиграммы, пародии арзамасцев были направлены на осмеяние действительно устаревшего классицизма (из которого сами участники «Арзамаса» взяли, что могли), официоза всех видов (в «Беседе» высмеивалось ранжирование её членов не по талантам, а по чинам), серости, непрофессионализма, паразитирования на давно открытых истинах и стилевых штампах, эпигонства. Не случайно самый пламенный поклонник сентиментальных (у Карамзина были ещё романтические, исторические сочинения) произведений Карамзина и его эпигон Шаликов подвергался насмешкам, как и противники Карамзина. Оба общества по-своему боролись за совершенство литературы.

За полемикой с Шаховским последовали новые сатирические наскоки на других членов «Беседы». Однако, не ко всем (как это несправедливо представляли иные советские и демократические литературоведы) арзамасцы относились плохо. Современник заметил: арзамасцы в полемике «держались в пределах умеренности, они грешили только чрезмерной силой отдельных выражений». Никаких нападок не было на Державина, незначительно (как ни странно!) задевали Шишкова, не критиковали Гнедича и Крылова, отстаивавших не столько классицизм, сколько национально-демократические традиции. «Беседа» не во всём была плоха, вопреки уничижительным характеристикам, данным ей советскими литературоведами. Не случайно позже именно на «Беседу» ориентировались А.С.Грибоедов, П.И.Катенин, В.Ф.Раевский, близки были патриотические идеи К.Ф.Рылееву. Всё же для насмешек «Арзамаса» находилось немало полемического материала. Не говоря уже о пьесах Шаховского (совсем небесталанных), «Избранные притчи» Хвостова (СПб., 1802) служили настольной потешной книгой, неиссякаемым источником эпиграмм и шуток. Арзамасцы бичевали педантизм, напыщенность, торжественную трескучую пустую форму во всяком виде – консервативном или масонском, противопоставляли грому восхвалений (в честь кого-либо) искренность.

Из духа противоречия, «дабы более отделиться от света», арзамасцы отреклись от имён и взяли прозвища из баллад Жуковского. Первыми вступили в «Арзамас» и стали его основным ядром семь человек: В.А.Жуковский (Светлана), Ал.И.Тургенев (Эолова арфа), С.С.Уваров (Старушка), Д.Н.Блудов (Кассандра), Ф.Ф.Вигель (Ивиков журавль), Д.В.Дашков (Чу!), С.П.Жихарев (Громобой). Были ещё почётные члены или «почётные гуси» (выражение Жуковского), не имевшие прозвищ: Н.М.Карамзин, И.И.Дмитриев, Ю.А.Нелединский-Мелецкий, князья Г.И.Гагарин и А.Н.Салтыков. Московский филиал (куда ходили Карамзин и Дмитриев) представляли: В.Л.Пушкин (дядя известного классика, прозвище Вот, второе прозвище - Староста – оказалось у него не потому что, как думают иные, Василий Львович избран старостой кружка; он им быть не мог, так как жил тогда в Москве, сам же кружок находился в Петербурге, а потому что он старее всех, и прозван так в шутку, чтоб отличить его от молодых), Д.В.Давыдов (Армянин), П.А.Вяземсикй (Асмодей) и другие. Иные бывали в «Арзамасе» редко или попадали туда случайно: П.И.Полетика (Очарованный чёлн), К.Н.Батюшков (Ахилл), Д.А.Кавелин (Пустынник), А.Ф.Воейков (Дымная печурка), Д.П.Северин (Резвый кот). Иные приняты в последние месяцы существования «Арзамаса», по этой причине были лишь на нескольких последних собраниях: Н.И.Тургенев (Варвик), М.Ф.Орлов (Рейн), А.А.Плещеев (Чёрный вран), А.С.Пушкин (Сверчок), Н.М.Муравьёв (видимо, последний член, он уже не получил прозвища).

В июле 1816 года, уехавший на лето в своё имение Званка, умер Державин. Осенью «Беседа любителей русского слова» уже

не собралась и прекратила своё существование. Для арзамасцев, отчасти исчерпавших запас полемической запальчивости, отчасти менее выступавших с насмешками в адрес несуществующей «Беседы» из этических соображений, чисто человеческого уважения к памяти Державина, - наступили времена некоторого спада энтузиазма. Но всё же дружеские вечера по-прежнему были не скучны. Весной 1817 года в «Арзамас» приняли новых членов. Вначале это был Н.И.Тургенев, затем он привёл своего единомышленника М.Ф.Орлова, человека остроумного, автора прекрасных памфлетов против Наполеона, отважного разведчика и дипломата. Орлов, присмотревшись к несколько поскучневшему кружку, на заседании в начале июня, упрекнул арзамасцев в пустоте и праздности, предложил включить в программу кружка политические вопросы, распространять свет наук, организовать журнал и т.д. Идеи Орлова не получили поддержки. Блудов ответил, что невозможно исполнить это желание, «не изменив совершенно весь первобытный характер общества». Ведь общество пародировало и политические кружки, в один из которых Орлов призывал превратить «Арзамас»; и масонские ложи, к которым принадлежал Николай Тургенев. Что касается «света наук», то Блудов бросил знаменательную фразу: «Сей светоч в руках злонамеренных людей всегда обращался в факел зажигательства».

Большинство оказалось на стороне Блудова. Вигель писал: «Орлов не показал ни малейшего неудовольствия, вечер кончился весело, и все разъехались в добром согласии. Только с этого времени заметен стал совершенный раскол: неистощимая весёлость скоро прискучила тем, у кого голова полна была великих замыслов…». И хотя осенью кружок пополнился Плещеевым, А.Пушкиным, которого привёл «арзамасский опекун» его Ал.И.Тургенев, Н.М.Муравьёвым, - он вскоре (весной 1818 года) распался, чему способствовали и объективные причины – отъезд многих членов из Петербурга.

«Арзамас» перестал существовать. Традиции его не были поддержаны никем и постепенно забылись, значительных произведений непосредственно в «Арзамасе» создано не было. Но для таких писателей как Вяземский, Жуковский, А.Пушкин и даже Вигель, кружок был благодатной почвой, давшей силу росткам их творчества.

Надо сказать, что «прижизненная» известность «Арзамаса» не соответствовала славе его во второй половине девятнадцатого и в двадцатом веках, как не соответствовали этой славе заслуги, дела его, которых, по большому счёту, и не существовало. Грот, писавший о нём, подчёркивал «шуточный характер собраний «Арзамаса» и предостерегал от возможности преувеличить его значение». Пыпин в «Истории русской литературы» называл «Арзамас» «знаменитым не совсем по заслугам».

Действительно в 1815-1818 годах «Арзамас» знали лишь в узком кругу литераторов, да и то преимущественно петербургских и московских. В то время как сторонники «Беседы любителей русского слова» и Российской академии писали и публиковали художественные произведения, составлявшие славу России (Державин, Крылов и другие), ставили пьесы, бывшие популярными (Шаховской), выступали в печати по разным вопросам литературы, языка, искусств. Не говоря уже о том, что «Беседа» и Российская академия выпускали свои труды почти после каждого заседания. С 1805 по 1823 год выходили «Сочинения и переводы, издаваемые Российскою академиею», с 1811 по 1816 издавался периодический журнал «Чтение в Беседе любителей русского слова», Российская академия работала над словарём русского языка, который являлся фундаментальным трудом. Словом, соотношение сил было подобно остроумно подмеченному Крыловым их состоянию в басне «Слон и моська» (если лукавый Крылов посмеялся над чопорною, по ранжиру рассаживающейся «Беседой» в басне «Квартет», то над «Арзамасом» он явно посмеялся в басне «Слон и моська»). Сочинения арзамасцев (как кружка единомышленников) тогда не были широко известны (например, «Видение в арзамасском трактире…» Блудова впервые увидело свет лишь в 1899 году в малотиражном «Остафьевском архиве», т. 1, 411-413; то есть через 80 лет после прекращения существования «Арзамаса», когда его участников уже не было среди живых. Большинство людей узнали об «Арзамасе» позже из многочисленных воспоминаний бывших арзамасцев, писавших о нём с теплотой и любовью, как о счастливейшем времени своей жизни.

В ХХ веке в советской литературе создан миф о необычайной вражде «Арзамаса» и «Беседы», «карамзинистов» и «шишковистов», особой нетерпимости к Шишкову (в энциклопедиях и словарях его величали не иначе как «реакционер»; увы, советские литературоведы своё идеологическое неприятие Шишкова приписали «Арзамасу» задним числом). При тщательном изучении атмосферы 1810-х годов, нетрудно заметить, что это не совсем так. Был кружок, было «критическое» направление «Арзамаса», были эпиграммы, шутки, на которые, впрочем, «Беседа» реагировала мало, она шла своим курсом, по ходу критикуя и высмеивая незрелых, но талантливых молодых литераторов-забияк. Всё это ни что иное, как извечное взаимодействие старых устоявшихся общественных движений и новых, которые приживались в обществе, встречая противодействие не вникших ещё в них людей. Однако и те, и другие испытывали взаимовлияние. Так было всегда. Вражды (иные горе-исследователи представляют дело так, что «Арзамас» уничтожил своего оппонента критикой), разрыва, агрессивности не было. И те, и другие – образованные, интеллигентные люди, как правило, высшего круга, любившие отечество и родную литературу, которую пытались каждый по-своему обогатить.

Что касается личных отношений, то Блудов и Державин – родня; по очереди – Дмитриев (и «Беседа», и «Арзамас»), Державин («Беседа»), Дашков («Арзамас») в разные годы занимали один пост – министра юстиции России, и все меж собой находились в дружеских отношениях. Крылов и Гнедич – члены «Беседы» - любили Жуковского и А.Пушкина («Арзамас») и были друзьями. Крылов и Гнедич («Беседа»), Батюшков и Вигель («Арзамас») ходили почти в те же годы вместе в кружок Оленина и находили там общий язык, что не мешало Оленину ревниво относиться к «Арзамасу» в целом.

Адмирал Шишков, не приемлевший сентиментализм и часть романтических сочинений Карамзина, романтизм Жуковского и Пушкина, был в то же время горячим поклонником «Истории государства Российского», принял Карамзина в Российскую академию, выхлопотал для него награду от царя. Даже обиженный шутками Шаховского Вигель справедливо отмечал: «Что бы ни говорили, а «Беседа»,… по мнению моему, была во многом полезна. Во-первых, самого Карамзина грубости Шишкова сделали несколько осмотрительным; он указывал ему на средства дать более важности и достоинства историческому слогу,… а тот со своим чудесным умом и талантом не оставил ими воспользоваться. Несколько молодых писателей были поудержаны от жеманства, в которое по неопытности могли бы впасть…».

Принял Шишков в Российскую академию и Пушкина, включив в словарь Российской академии 107 примеров из Пушкина, следовательно, он изучал его творчество, старался понять, многое и понял, не случайно именно он помог (в цензурном отношении) издать «Евгения Онегина». О самом же Шишкове Пушкин сказал: «Сей старец дорог нам, он блещет средь народа священной памятью двенадцатого года». В 1816 году Пушкин посвятил Шишкову проникновенное стихотворение, хотя он же оставил о Шишкове и иронические строки. Отношение Пушкина к Шишкову в молодые и зрелые годы было разное, и это естественно.

Д.Н.Блудов позже встал столь же грозным «адмиралом» на защиту порядка в России, как и Шишков в области словесности. В 1832-1838 годы Блудов – министр внутренних дел России, в 1855-1884-е – президент Академии наук. Так же служил отечеству С.П.Жихарев (вместе с Блудовым пользовавшийся на служебном поприще покровительством и протекцией И.И.Дмитриева) и С.С.Уваров, ставший президентом Петербургской академии наук в 1818 году. К тому же Жихарев и Дмитриев до «Арзамаса» были членами «Беседы». Кстати о Сергее Семёновиче Уварове (1786-1855), на квартире которого собралось первое заседание «Арзамаса» и проходили немало последующих, необходимо знать побольше. Он - потомок старинного русского дворянского рода, его отец был адъютантом Г.А.Потёмкина, императрица Екатерина II восприняла его из купели и стала крёстной матерью. Уваров учился в наиболее передовом тогда в Европе Гёттингенском университете в Германии, знал 7 языков, на 4-х - писал и публиковал произведения. Особенно хорошо знал древние языки, античную литературу, историю. Опубликовал свыше 20 сочинений по истории, литературе, филологии и изящным искусствам Древней Греции, Рима, Востока (преимущественно на французском языке). Уваров считался одним из образованнейших людей своего времени. Был избран членом многих европейских академий и культурных обществ в России и за рубежом. Начав службу в 15 лет юнкером в коллегии иностранных дел, после ряда ответственных дипломатических должностей, возвратился в Россию страстным патриотом своего отечества. Он не только знал, что есть в Европе, и чего нет в России, но и то, что России нужно, а что – нет. 37 лет Уваров возглавлял Академию наук, коренным образом преобразовав её (разработанная им структура сохраняется и поныне). В 1834-49 годы - он министр народного просвещения России. Это было время небывалых преобразований (многое из заложенного Уваровым сохранилось и сейчас). Основной принцип мировоззрения Уварова заключался в том, что Россия не должна повторять западный путь развития, основанный на революционных потрясениях и деспотических режимах, что необходимо искать свой путь, исходя из собственного исторического прошлого и особенностей современного состояния России. Он говорил: «Пора отказаться от попыток сделать Россию английскую, Россию французскую, Россию немецкую. Пора понять, что с того момента, когда Россия перестанет быть русской, она перестанет существовать». Основа продвижения России вперёд, к развитию в сильнейшей степени зависит от образованности общества. Одна из главнейших задач просвещения, по мнению Уварова, состояла в укреплении чувства национальной гордости. В укреплении народного духа необходима верность религии предков и преданность царю. Уварову принадлежит знаменитая формула (которую одни разносили, другие превозносили!): «Православие, самодержавие, народность». Сочетание в Уварове глубоких познаний с системностью мышления и обострённым чувством современности позволили ему столь много сделать для развития отечества, для развития личности русских людей. Так что не существовало никакой вражды, «образ врага» создавался позже, искусственно, в соответствии с советской идеологией и историческими обстоятельствами двадцатого века.

Арзамасцы, у которых имелось немало издательских возможностей, не случайно отказались от создания своего печатного органа, чтобы не было искушения бросить слово («чернильную брань»), которое потом не поймаешь; написать пером, что не вырубишь топором: они не хотели в своём насмешничестве быть последовательными до конца, до разрыва.

Характер «Арзамаса» определялся самими арзамасцами: «Если бы некоторые из членов «Беседы»… могли бы послушать нас, то, верно, были бы успокоены и обезоружены. Правда, в похвальных им речах дарования их не слишком высоко оценивались, притязания их на авторство были осмеяны, но личности против них никто себе не позволял. Они бы узнали, что, устранив всякое педантство, арзамасцы между собою не чинились и часто позволяли себе даже трунить один над другим». В воспоминаниях позже бывшие арзамасцы дружно настаивали на том, что все их колкости и искусственно раздуваемое «пламя раздора», - лишь шутки. Вигель писал: «Ах, юность, юность! Ну, право, как будто и смешно и совестно и за себя и за других, когда вспомнишь, как все эти пустяки почитали мы делом серьёзным и важным».

«Арзамас» - урок истории. Напрашивается вывод: ненависть, неприязнь не создаёт. И очень привлекательная, весёлая, умная конфронтация утомляет и разрушает общество (даже такое, уютное, маленькое, построенное на дружбе и родстве, как «Арзамас»). Пародирование – дело хотя и небесполезное, но – третьестепенное,… десятистепенное в череде важных существенных дел человека. Призывает лишь созидательный творческий труд. Он и притянул в конце концов каждого арзамасца к своему поприщу, перетянул чашу весов истории.


Александра Баженова

Саратов.


Другие статьистрелка