УЗНАЕТ ЛИ РОДИНА-МАТЬ ОДНОГО ИЗ СВОИХ СЫНОВЕЙ?!

10 февраля 2012 года ушёл из жизни один из лучших русских поэтов послевоенного поколения Геннадий Леонтьевич Ступин. Он был человеком мудрым, знающим себе цену, хотя и не впадавшим в мелочный эгоизм. Обида на обстоятельства жизни, в которых русский поэт оказывается неоценённым, ненужным, невостребованным, глубоко запала в его душу, омрачая нелёгкое существование последних трёх десятилетий. НЕВОСТРЕБОВАННЫМ, прежде всего руководством, компрадорской буржуинской «элитой» страны, а также чуждыми и враждебными цивилизационнообразующему русскому духу русофобскими средствами массовой информации и такими же издательствами. Он был безутешен, грустен, одинок среди стремительно изменяющейся вокруг людской массы. Совершенно неизвестен гордый, скромный и не пробивной поэт на родной саратовской земле, о которой он всю жизнь тосковал и которую воспел, навеки запечатлел, как лучшую из земель, в своих произведениях. Горькая мысль: «нет пророка в своём отечестве» как нельзя больше подходит именно Геннадию Леонтьевичу Ступину с его пророческой и высоко духовной (не в смысле воцерковлённости и клерикализма, а в смысле доконфессиональной духовности, какой обладали, например, Лермонтов и Л.Толстой) поэзией и прозой, которые полностью даже  НЕ  ИЗВЕСТНЫ  широкому читателю, и которые ещё предстоит оценить и осмыслить будущим поколениям.

Геннадий Леонтьевич Ступин родился в тяжёлое для страны и народа время - 12 октября 1941 года в городе Аткарске Саратовской области. Отец его – Леонтий Иванович (1893 года рождения) из села Лох близ Новых Бурас, сын крестьянина, матрос. Мать – Серафима Григорьевна (урождённая Нестерова, 1907) из деревни Лисичкино Аткарского уезда родилась в семье казачьего урядника. У Ступиных было четверо детей. Родители Геннадия Леонтьевича коренные жители Саратовской губернии.

   В автобиографическом произведении, опубликованном в журнале «Наш современник», Г.Ступин писал: «Живуч, двужилен и цепок наш род. Вот даже я, подпорченный ещё в материнской утробе по нежеланию матери рожать меня в виду расходившейся и не сулящей ничего хорошего – в октябре 1941 года – войны. Родился наперекор всем средствам и способам, чуть не умер сразу, спасли врачи отцовской кровью. Всеми болезнями переболел в детстве, не говоря уж о голоде и холоде, потом бегун-прыгун был, волейболист-баскетболист, ходок-ездок на велосипеде, рыбак и бродяга заядлый, закаливавшийся круглый год во всяких водоёмах и обливанием на всяком морозе ледяной водой (чем крепче мороз, тем легче обливаться, самая ледяная вода на морозе кажется чуть ли не тёплой), не пивший – не куривший до 19 лет, а с тридцати и чуть ли не до пятидесяти работавший кочегаром, грузчиком в аэропорту Внуково, спивавшийся и чуть было совсем не спившийся, бывавший и в вытрезвителях и в камерах «суточников», и в дурдоме, и под поездом, едва ушедший от тюрьмы и белой горячки, от смерти в том или ином виде и – оставшийся-таки живой, на удивление знакомым и родным, знавшим мою «одиссею», бросивший пить и курить, «завязавший» наглухо, ставший сносным мужем и отцом, и даже дедушкой, в конце концов, и в работе своей достигший определённых успехов и признания…»

   Детство Ступин провёл среди степей, полей, на песчаных берегах рек Медведицы и Аткары. Через город Аткарск проходила железная дорога, все поезда шли в Москву или из Москвы. Окончив в 1958 году Аткарскую среднюю школу № 3, отправился в Москву. Вначале устроился в посёлке Сходня Химкинского района Московской области, где в 1961 году окончил Московский заготовительный техникум Центросоюза по специальности охотовед-зверовод. 1961-1964 годы служил в армии (ГДР – Северный Урал). Вернувшись, работал в Твери, Подмосковье и Москве. 1966-2012 годы жил в Наро-Фоминске Московской области. Стихи Геннадий Леонтьевич начал писать с 12 лет, публиковаться с 1980-го, принят в Союз писателей в 1987 году, в 1991-1993 учился на Высших литературных курсах Литературного института.

   Неустроенность и удалённость от родных мест, оторванность человека от питающих его здоровый дух корней предков (незримые, они где-то рядом, проходили через него и проявляли на его собственном лице свои черты), размышления о родине и народе стали основными мотивами стихов Ступина и биографического эссе «Горячая земля». С пронзительной прямотой поэт выразил ностальгию русской души, истончённой печалью, осевшей «на чужой сторонушке». Километрально, чисто технически для скоростей ХХI века расстояние меж Московской и Саратовской областями прямо-таки пустяковое. Но мистически - этот барьер в несколько поколений новых, других, появившихся на его родине людей незнаемых, эта пропасть лет глубиною более чем в полвека, трудно преодолима. Не без грустной ноты и живой горечи Геннадий Леонтьевич в своих произведениях мечтал о родине и мысленно обращался к ней («Бросить всё, уехать в даль степную,//Где ни стен кирпичных, ни углов,//Где играет ветер песнь родную//На просторе – без конца и слов…»; «…Молча плача по родной земле»; «Как за пазухой у отческого края,//что вовек бы никому меня не выдал,//так и жить бы мне, беды его не зная…»; «Глаза закрою – поезд стучит…//как будто среди степи//один на песочке речном в ночи//я сплю…»; «И веет сладкий воздух родины моей»; «А я глядел в далёкие, родные//Моей земли прекрасные глаза»; «Снилось мне, что я на родину вернулся…»; «В степь уйду, в своё родимое пространство,//Где гуляет даже ветер вольный – тихо…»; «Родимый край степной…»; «Очи, степные огни и звёзды…//Давнее, дальнее родины милой…»; «Весь край родной мой, весь мой мир природный//Не дал мне забыться вечным сном» и другие) Но узнает ли степная земля в нем родного сына?! Нужен ли он кому-то на отчей земле?!

   «Ослеплённый с рожденья безответной любовью» к родным степям Поволжья, Геннадий Ступин самые сильные, искренние строки написал именно о «малой» родине. Многие стихотворения созданы в тоне бесхитростного, почти «прозаического» рассказа. Ясность и доступность поэтической мысли обеспечена всем золотым запасом его нелёгкого жизненного опыта, серьёзного переживания, колоссальной работой самоуглублённой души.

   В «Земле родимой» мальчик, в горький для себя час, засыпал на «неприметном пригорке», а пробуждался сыном этой земли:

       Полон железной неведомой силой,

       Шёл я и видел впотьмах…

       Много с тех пор ко мне бед приходило –

       Все рассыпалися в прах.    

   Такова сила, дарованная человеку родной землёй-матерью.

   В стихотворении 1986 года «Глядя в зеркало», Геннадий Ступин, с известной долей самоиронии, рисовал автопортрет (не только внешний):

       Как у козла, борода,

       Тяжесть бычья во взгляде.

       Чёрен душой, как дырой,

       Выкручен, вывихнут телом.

       Но и бываю порой

       Там, высоко, за пределом.

       Там мои чувства чисты,

       Там мои думы высоки…

       Но и труба высоты

       Вытянула все соки.

       Сделала струны из жил.

       Может быть, жителем рая

       Так бы на небе и жил,

       Если б не тяга земная…

   Многожды проезжая на поезде станцию Аткарск и слыша лишь монотонные динамики железнодорожного вокзала, я думала: какого поэта родила эта невидная, на первый взгляд, эта рабочая, похожая в своих трудах, в своих застройках на тысячи других по всей России, земля!

   Геннадий Ступин ощущал «…жизненно важные духовные и физические связи с землёй, природой родиной,… которым цены не знают, не могут знать». Он писал в эссе «Горячая земля»: «Покинув родину, город Аткарск Саратовской области, сразу после школы, я всю жизнь потом вспоминал её, думал о ней и невольно сравнивал её со всеми другими местами, где бывал, и себя – с людьми этих других мест… И всегда выходило так, что лучше моей степи с островками леса нет ничего и нигде, и люди других мест, если не хуже меня и моих земляков, то всё же обделены чем-то от природы, от земли и климата. Я понимал это как свою пристрастность, следствие любви естественной к месту рождения, к лучшей поре детства и отрочества, вообще к прошедшему. Это так, конечно, и было…

   Но с возрастом боль разлуки делалась привычной, успокаивалась, становилась очевидной её неизбежность, даже необходимость, душа смирялась и любила и другие места за что-нибудь, присущее только им. Но уже разум сам отмечал и запоминал всевозможные, иногда вроде бы и несущественные различия. По размышлении, я понимал нечто очень важное, а некоторые факты прямо являлись и подтверждали мою пристрастную идею особенности, особых достоинств моего родимого края. И теперь я совершенно спокойно, убеждённо знаю, что да, действительно, мне посчастливилось родиться и расти в удивительно единственном в своём роде месте Земли, давшем мне особое, нежное и чувствительное, но крепкое и выносливое здоровье, необъяснимую жизненную силу, двойную жилу и многие другие физические и духовные качества, о которых применительно к себе говорить просто нельзя, нескромно, хотя речь отнюдь не о личных заслугах, а только о природных, врождённых дарах, именно полученных мною – и многими моими земляками – даром, с рождением именно в этом, а не в каком-либо ином месте Земли».

   Геннадий Ступин выступил в печати сразу как поэт вполне сформировавшийся, зрелый, так как, пробуя писать с 12–13 лет, публиковаться начал почти в 40. Именно в силу этой накопленности опыта, как жизненного, так и поэтического, он в последующие годы явился перед читающей Россией сразу во весь рост, во всей орфической силе поэта. Появились серьёзные подборки стихов в альманахах «Истоки», «Поэзия», «День поэзии», сборниках «Молодые поэты Москвы», «На тебя и меня остаётся Россия» и прочих; в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Наш современник», «Журнал поэтов» (Брюссель), «Молодая гвардия», «Москва», в «Литературной газете», «Дне», «Дне литературы», «Московском литераторе» и других. Он стал лауреатом премии газеты «День» (1991), журнала «Наш современник» (1991). Выпустил книги «Тени тихие по полю…», «Ясная моя судьба», «Красные цветы». Десятки отзывов о Геннадии Ступине вышли на газетно-журнальных страницах, о нём писали В.Хатюшин, В.Курбатов, Л.Баранова-Гонченко, В.Карпец, Н.Дорошенко, В.Куницын, Вл.Славецкий, Ю.Кузнецов, Т.Глушкова, Ст.Куняев, А.Жигулин и другие. Кажется: Геннадий Ступин оправдал своё собственное предсказание для провинциального таланта: «признан столицею станет самородком чистейших степных черноземных кровей».

   Стихи Ступина последнего тридцатилетия глобально жестокого ХХ века и начала ХХI столетия полны отчаяния, страдания, исполнены поистине вселенского надрыва. Это время – «окаянные дни» разрушения страны, когда народ, для которого смысл жизни в созидании и духовном единстве, в большинстве оказался не у дел (нельзя же назвать делом работу «челноков», рэкетиров…).

От горя и гнева я вижу в ночи.

Я вижу Россию от края до края.

Я слышу, как горько Россия молчит,

Всех верных своих сыновей вспоминая.

Настали опять её чёрные дни.

Бесчинствуют в доме иуды и воры.

И друг перед другом ярятся они.

И нету дубинки для бешеной своры…

Все тёмные силы сорвались с цепи

И рвут на куски тебя, топчут и лают…

О добрый народ мой, терпи не терпи –

Они доброты твоей не понимают.

Они не отпрянут, пока не убьют.

Не будет ни хлеба тебе и ни кровли.

А будет бесстыдный невиданный блуд

На горе твоём, на слезах и на крови.

И что не давалось ударам мечей

И палу огней никаких супостатов, -

Берут они нынче лишь ложью речей

И гладкой личиною демократов…

   Очень точно, словно перемещаясь мистическим зрением то в землю врага, то, возвращаясь на своё, поросшее бурьяном поле русской жизни, Ступин отразил разрушение России в стихотворении «За зелёной и мглистой моею землёй…». Человек, работающий на своей земле (борющийся с вечным бурьяном), когда поднимает голову и отрывается от дела, - видит край неба над другой землёй:

      …Оттуда летит вместо птиц саранча,

      Ненасытна, бессчётна, черна.

      И садится, и жрёт всё подряд, стрекоча,

      И никак не нажрётся она.      

      А отсюда не люди, а змеи ползут,

      Завораживая, цепеня.

      Эти сердце, и разум, и плоть мою пьют,

      Проникая невидно в меня…

   Лирический герой Ступина – русский человек – в бессилии от ужаса нашествия опускает руки и ищет, чем бы отбиться, чем защитить себя, но в руки влагается лишь «родимый бессмертный бурьян». Защититься нечем… Конечно, поэт предчувствует и верит, что наше бесконечное стояние средь «родного бурьяна», наше терпение дадут свои результаты: справедливый Суд Божий настигнет врагов; страна залечит кровавые раны, - «…Но – годы, годы пролетят,//но – поколенья канут».

Копаю землю под картошку,

А чудятся окоп, могила.

И солнышко не понарошку

Печёт. И закипает сила

В моём усталом старом теле –

Прадедовская, земляная.

И смотрят вековые ели,

Мою работу понимая.

А где-то радио картавит,

Там, где московские участки.

Иуда бал в столице правит –

К нему никак мы не причастны.

Он и в газетах, и в эфире,

В Кремле, как было уж когда-то.

А нам опять остались в мире

Суглинок тощий да лопата.

Да лишь прадедовская сила,

Да эта правда вековая:

Балы – в столицах, а могила –

В земле. И ныне эта глина –

Окоп. И бьёт не уставая

Моя лопата штыковая.

   Поэт необыкновенно искренне выразил во многих стихах душевное состояние потерянности людей, часто оторванных от корней и рода, от родных мест, разбросанных по стране («Без слёз по брошенной рыдая жизни…»), не уверенных более в вечности и нужности существования на земле (есть расхожая политическая формула этого явления: неуверенность в завтрашнем дне) их, теряющих нить смысла жизни. Ступину читатель прощает встречающуюся иногда в стихах политическую брань («иуды», «иуды и воры», «гориллы», «вороны»), читатель понимает: душа болит, душа не терпит. Зато и благодарен читатель за поэтические прозрения и благородные устремления поэта: не выделяясь из народа, разделить с ним его судьбу.

   Как ни парадоксально, единство русского народа Ступин увидел в единстве предков (смотрите, например, глубоко характерное для него, почти программное стихотворение «В рассудовском лесу» и другие). И над этим стоит задуматься! Страдая от одиночества, разобщённости, разъединения родных душ вражеским тесным окружением каждого в отдельности («В родимом, горько замершем краю//опять один пред жизнью или смертью,//сжав кулаки, в кольце врагов стою…»), мы совсем забыли о том, что предки нас всех объединяют.

      На русских кладбищах могилы не найдёшь,

      И ворон молчаливый не подскажет,

      Пока по стольким предкам не пройдёшь…

      И всяк тебе костьми под ноги ляжет…

      На русских кладбищах ни хода, ни рядов –

      Хаос оград, годов неразбериха.

      Как будто все колена всех родов

      Смешало здесь неведомое лихо…

      Везде, всю жизнь по русским кладбищам идешь!

      Не оттого ль твоя падуча сила?

      На них одной могилы не найдешь,

      Но тьмы и тьмы – словно одна могила.

      У нас вовеки ничего не разберёшь!

      У нас и плач и песня – голосные.

      На русских кладбищах могилы не найдёшь

      Одной, родной – и будто все родные…

   Поэзия Ступина 1990-х годов и начала ХХI века насыщена образами и лексикой запредельности существования человека, уступающего временам. Здесь – смерть; могилы; кладбища; смертный холод; тоска; видения с того света; горе и гнев; молчание; немота; одиночество; воскрешение; вставание; сон; бессонница; взывания: «Проснись!», «Очнись!», «…Надобно проснуться». В тяжелейшее для России время испытаний герой Ступина – сумрачный, молчаливый, одинокий, добрый русский человек переживает смертные муки, умирает, умирает-воскресает, как в жутких (по реалистичности картин смерти) стихах «Смерть грузчика», «Восстание из праха». В стихах «В рассудовском лесу», «Не видно за быстрыми днями…», «И в бездне ночи паденья сердца…», «Ночью тихо дождь шуршал…», «Московская ночь», «Опять один, в дыму, среди развалин…» изображён полуразрушенный, болящий человек; молчащий, безмолвно страдающий. Геннадий Ступин изображал леденящие душу картины смерти. Его дар - тяжкий крест, умение увидеть внутренним взором, более проникновенным, чем взор глаз, то, что другим не дано увидеть; прочувствовать, выстрадать (вместе со всем народом) и тонко передать муки страны 1990-х годов, «забывшейся, тише воды, разметавшейся, еле живой…». Поэт вполне осознавал свой необычный, свой сумрачный – под стать временам – дар запредельного видения.

   В стихотворении «Смерть грузчика» гибнет богатырь русской земли, за смену переворочавший 60 тонн груза, - иначе как же его назовешь?! Но никто не узнаёт в нём страдальца, загнанного в угол (получающего 35 рублей за 12 часов титанической работы) «новорусской» жизнью перестроечных лет. Жутка картина смерти, но ещё более жутка картина равнодушия живых. Иные качали головами, иные ржаво скрипели: «пить надо меньше». Стихи «Смерть грузчика», «Восстание из праха» – это страшные картины разрушения здоровой жизненной силы в России. По Геннадию Ступину, - враги «безумной искушаются страстью» убить русского человека на его родине, в его доме… без объявления войны. Стоит задуматься об отчаянии поэта: жизненная сила солнечной отчизны, которую он воспел в блестящем эссе «Горячая земля» и многих стихах, лежит поверженная в пыли, грязи дорожной, полумёртвая или угасшая, затоптанная, опущенная на дно бутылки, измотанная пьянкой. Живущий в России русский уже давно не «за пазухой у отческого края», он не защищён здесь никакими «правами человека».

   Необыкновенно самобытный поэт Геннадий Леонтьевич Ступин – прямой, добрый и предельно честный человек, без отдыха вёз «тяжкий мысленный воз» (Клюев). Праздничная передышка бывала редко, остальное время – бдение поэта, нелёгкий труд в стараниях изобразить безмолвные страдания народа, боль разрушаемой России, «подлые» времена. Таков сорокалетний поэтический подвиг Геннадия Ступина в служении своему народу любовью и проникновенным пониманием.

   Для его поэзии характерна многоплановость поэтической мысли, когда порой из реального простого эпизода (нахождения в дороге, созерцания, встречи, сна и проч.) подсознание выходило на мистический бытийный уровень. Ступин смело вводил в стих яркие и глубокие метафоры, собственные неологизмы, необычные параллели. Поэтическая лексика его богата и разнообразна. Её отличает частое обращение к глубоко духовным наработкам древнерусского, старославянского языков, порой полузабытых, но глубина и сила которых неоспорима. Например, позабытое слово «очес» от «очи»; «вперяться» – устремляться умом, душою; «выть» – участок земли в несколько дворов (домов); «стогны» – широкие улицы, площади. А такие формы слова, как старославянское «град» вместо русского «город» выглядят в поэзии особенно величественными. Но ещё более умело Геннадий Леонтьевич обращается с современными, наиболее яркими и точными словами и выражениями русского языка. Поэтому схоластика богословских формул, стёртая затасканная лексика христианства, к которой невольно приходится прибегать всем поэтам, так или иначе затрагивающим христианские темы, у Геннадия Ступина не доминирует.

На Крещенье не сияют звёзды –

Ночь, как туча чёрная, слепа.

На Крещенье дождичек, как слёзы,

Моросит на грязные снега…

Это плачет небо над Россией,

Это сбился вечный ход времён.

Самый воздух русский обессилел,

Мраком окружён со всех сторон.

Мрак стоит кругом сплошной стеною,

Во все стороны мне застя вид.

Лишь мерцает смутно надо мною,

Словно это сам Господь глядит…

Горем или гневом очи режет,

И душа сжимается в кулак…

Лишь земля родная крепко держит,

И всё крепче обнимает мрак.

На Крещенье, ночью нелюдимой,

Ель от лютой стужи не трещит –

Замер край мой, дождичком кропимый,

Словно сам Господь его крестит…

   Его обращения к Богу, высшим пределам космического пространства, к вечности написаны живыми пульсирующими словами родного русского языка, и кажутся подчас, в устах поэта, просто новорождёнными. Он как-то необыкновенно умел обновлять своим поэтическим и мысленным жаром «обычные» слова и духовно окрылять их. Воистину, верно говорят, что поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке.

В эти горькие дни памяти о Геннадии Ступине хочется думать, что родная саратовская и аткарская земля не окажется для него пустыней, мачехой. Что найдутся неравнодушные, благодарные земляки, которые издадут его произведения, изучат, отдадут дань любви и уважения своему высоко талантливому поэту, будут проводить вечера поэзии его памяти, может быть назовут его именем улицу, площадь, школу, библиотеку, литобъединение или повесят мемориальную доску, поставят ему памятник.

Геннадий  С Т У П И Н


С  Т И  Х  И    Р  А  З  Н  Ы  Х    Л  Е  Т

* * *

     Изнемогает ветер над равниной,

     Не в силах пролететь такой простор,

     И издает протяжный стон тоскливый,

     И умирает у мышиных нор.


     И тучи, превращаясь в клочья дыма

     Не могут перейти твои края…

     О степь моя, ты непереходима,

     Родная и лихая ты моя!


     И одинокий волк, голодный, сильный,

     Бежать не устающий день и ночь,

     Не может твой волнистый бег ковыльный

     Своим железным бегом превозмочь.


     И ворон опускается на падаль,

     Чтобы немного силы подкрепить…

     О степь моя, какую жилу надо,

     Чтобы с тобою, бесконечной, жить!


     Ты стольких убаюкала до смерти

     На необъятной ледяной груди…

     Иду – и словно бесы меня вертят:

     Ты позади меня и впереди.

* * *

     За Аткарском, над холмами

     Красный свет зари –

     Под холмами – под веками

     Спят богатыри.


     Синеглазы, русы были,

     Буйны – всё могли.

     Татарву встречали, били –

     В землю полегли.


     Трактора над ними пашут –

     Не мешают спать.

     Пустельга крылами машет…

     Надо ль вспоминать!


     Нет печали в этой дали –

     Лишь зари пожар.

     Братьями татары стали,

     Речкой – хан Еткар.


     Только зря враги спешили,

     Брали города.

     В русской силе, в русской шири

     Сгинула Орда.


     Только грудь степи широкой

     Дышит – посмотри!

     Глубоко в земле, глубоко

     Спят богатыри.

* * *

     Нет знакомых в городе родном.

     Обнял лишь простор меня аткарский

     Да поцеловал степной, татарский

     Жаркий ветер пополам с песком.


     И родных нет в городе родном.

     И в пустой квартире коммунальной

     Высохло в стакане поминальном,

     Зачерствел как камень хлеб на нём.


     Никого нет в городе родном.

     Лишь могила свежая отцова,

     Да бесстрастно ясный свет былого

     В грудь толкает за любым углом.


     Тихо, пусто в городе родном.

     Я ищу и рыщу всё упрямей:

     Прошлогодний снег белеет в яме –

     Бочка с известковым молоком…


     Вымерло всё в городе родном.

     Лишь командировочный строитель,

     Временный и беспощадный житель,

     Бабой бьёт, играет мастерком.


     Всё чужое в городе родном.

     Так чего же я хожу кругами

     И гляжу счастливыми глазами?

     Прихожу зачем-то в гастроном…


     Усмехаюсь я, а в горле ком:

     Воротился соколок, а вместо

     Тёплого гнезда – пустое место,

     И кружит он как с одним крылом…


     Век бы не был в городе родном!

     Падаю, постель не разбирая,

     И глядит отец, всё понимая,

     В чёрной рамке с треснувшим стеклом…


     Нет мне жизни в городе родном.

     Долго я не выдержал, уехал,

     Подавившись плачем или смехом:

- Повидался с ветром и песком,

А как будто с детством и отцом…

      А Т К А Р С К У

     Ты прости меня, город степной захолустный,

     Что давно я покинул тебя навсегда:

     Летом жарко в тебе, слишком пыльно и пусто,

     А зимою под ветром поют слишком грустно,

     Словно волки, стальные твои провода,

     И зимою и летом туда и сюда

     Слишком быстро летят,

     Слишком громко кричат,

     Пролетая тебя, поезда.


     Я не первый изменщик такой, не последний –

     Испокон беглецы все твои пацаны.

     Слишком тихий ты, слишком ты скучный и бедный,

     Слишком громко вещает и слишком победно

     О великих свершеньях великой страны

     Репродуктор на площади, бывшей Базарной…

     Слишком резво бежишь ты за модой бездарной,

     То обузив без меры,

     То слишком расклинив штаны.


     Не в угоду каким-нибудь плоским мыслишкам

     Говорю о тебе я всё «слишком» и «слишком» –

     Слишком ты дорогой и родной для меня!

     Слишком был я твоим белобрысым мальчишкой,

     С самодельным мольбертом, с гитарою, с книжкой,

     Слишком сладко я мучился, влюбчивый слишком,

     Слишком жарко мечтал и на счастье надеялся слишком.

     И лежала вокруг тебя степь,

     Бесконечною далью маня…


     Сам меня провожал ты с надеждою, болью, тревогой

     За наукой, на службу солдатскую, славы искать.

     И снабжал меня сам ты котомкою лёгкой, убогой,

     И пускал бесконечной прямою железной дорогой,

     Научив меня видеть и думать, читать и писать

     И совсем ни к чему,

     Не к добру – если правду сказать –

     Водку пить и рыдать

     Или песни орать и плясать.


     Так спасибо тебе, ты мой город степной захолустный,

     Уж за то, что однажды родился в тебе – навсегда.

     Что вдали от тебя иногда мне тоскливо и пусто,

     И пишу потому я порою отчаянно, грустно,

     Но в стихах моих красная кровь – не пустая вода.

     И в каких бы ни жил я известных больших городах –

     Я аткарским останусь, степным, коренным, то есть 

                                               русским,

     И не стану другим никаким

     Ни за что никогда!


     Такова уж судьба у российских селений бессчётных:

     Для столицы поэтов и мясо, и хлеб поставлять,

     Как у всех матерей, молчаливых, согбенных, бесслёзных,

     Всех согреть, накормить-напоить, а себя забывать…

     Но клянусь я тебе – пусть не свидеться нам никогда:

     Да горит мне в России и в целом Советском Союзе

     Над могилой отца моего

     Жестяная звезда.

О  ЛИЧНОЙ  ЖИЗНИ


     Я живу теперь дерева вроде,

     Личной жизни – совсем никакой.

     И пишу больше всё о природе,

     Наблюдая её день-деньской.


     Далеко и друзья и родные,

     И от нужных людей – был таков.

     Только слушаю шумы лесные

     В ожиданье великих снегов.


     Стали лишними многие вещи,

     Даже книги почти не нужны.

     Всё гляжу, как темнеет зловеще

     Небо с северной стороны…


     А когда одиноко мне очень,

     Выпью чаю погорячей

     И пойду в эту тёмную осень

     Я любою дорогой моей.


     Потому что любая дорога,

     Полем, лесом ли, вдоль реки,

     Приведет меня, близко ль, далёко,

     На бесчисленные огоньки.


     Где живут испокон и вовеки,

     Этой доле до гроба верны,

     Люди русские, человеки –

     Личной жизнью великой страны.


     И, от собственной жизни свободен,

     Буду думать, счастливый такой:

     Это, видимо, в русской природе,

     Это, может, бессмертия вроде:

     Личной жизни – совсем никакой.

* * *

     …Где дом мой? Где моя семья?

     Родимый край степной?

     Живу один безвестно я

     Меж небом и землей.


     Поют чужие соловьи,

     Казенная постель…

     Где жажда славы и любви?

     Где страсти дикий хмель?


     Поют чужие соловьи,

     Лягушки вторят им…

     Где гордые мечты мои?

     Развеялись, как дым.


     Где жизнь моя? На всей земле.

     Где счастье? В небесах.

     В остывшей копошусь золе

     С печатью на устах.


     Осталось мне с десяток лет,

     Дорога в три версты,

     Да этот ясный Божий свет,

     Да чистые листы.


     Лишь времени беззвучный гром

     В седеющем виске.

     Лишь воля думать обо всём

     На русском языке.


     О бесконечность дум моих…

     Благодарю, судьба,

     За высшее из благ земных –

     Свободу от себя.

О П Я Т Ь . . .

     Опять над Россией вороны,

     Как тучи, кружат и кричат,

     Чужие дымы и знамёна,

     Как змеи, встают и шипят.


     Да сколько же, сколько же можно

     Пытать эту светлую даль

     И хаять и застить безбожно

     Её вековую печаль!


     За то, что без жалоб приемлет

     Свою роковую судьбу

     И с горьким терпением внемлет

     Любому лжецу и врагу.


     За то, что всем бурям открыта

     И только на небо глядит,

     И что до сих пор не убита

     И душу живую хранит.


     И ни на кого не похожа,

     Несоразмерима ни с кем.

     И если поругана – тоже

     Сама виновата… Зачем!


     И если не вынесет больше

     Неправды и злобы, о Боже,

     Что станет со всеми, со всем…


* * *


     Не видно за быстрыми днями

     Медлительной бездны веков,

     Как за поездными огнями –

     Полночных полей и лесов.


     Лишь смутное грустное чувство

     Толкнётся вдруг и затомит,

     Что жизнь моя праздно и чуждо,

     Потерянно в мире летит.


     И тёмная, дикая сила,

     Как волка, потянет туда,

     Где всё одиноко и сиро:

     Земля, и вода, и звезда.


     Лечу, разметавшись, как ветер,

     И оземь, и онебесь бьюсь,

     И всё обнимаю на свете,

     И сам умереть не боюсь.

         

ВОССТАНИЕ  ИЗ  ПРАХА


     На полевой дороге, убиенный

     Ворами, обманувшимися тем,

     Как я глядел, - словно алмаз бесценный

     Имел я, - даром с виду нищ совсем,


     И брошенный бездвижный, бездыханный –

     Что на дороге нашей человек!

     Лежит себе – и пусть. Наверно, пьяный, -

     Лежал всю ночь я или целый век…


     Глаза открылись от давленья света

     И сразу же затмились от него…

     И меж травою, меж землёю где-то

     Не чувствовал я тела своего.


     Размётанный во всё широко поле.

     Подъятый прямо противу небес,

     Не чуял я ни тяжести, ни боли,

     Весь будто лишь из духа и очес.


     Во прахе прах, я чувствовал лишь воздух,

     Что тихо-тихо на меня дышал.

     И Божий свет в глазах моих разверстых

     Свой цвет небесно-синий отражал…

   

     И, подо мной упрямо распрямляясь,

     Колючник мне покоя не давал.

     И надо мной, всё звонче заливаясь,

     Звал меня жаворонок – чтоб вставал…


     Подземный жар, наземный пот холодный,

     И неба зной, и тучи тень, и гром, -

     Весь край родной мой, весь мой мир природный

     Не дал мне позабыться вечным сном


     И поднял меня на ноги. Шатаясь,

     Как во младенчестве, я сделал шаг,

     Потом другой – на воздух опираясь,

     И, как новорождённый, слаб и наг…


     Отпущен раем и не пойман адом,

     Я продолжаю жить в своём краю,

     С убийцами своими вместе, рядом –

     Как будто бы я их не узнаю.


     Как я живой остался, пыль земная?

     Чему опять так рад, как будто пьян?

     Вовек меня ни в чём не понимая,

     Они несут в душе своей изъян.


     Ни знаньем, ни богатством и ни властью

     Того изъяна век им не избыть.

     Век моему завидовать им счастью

     И век безумной искушаться страстью –

     Меня на родине моей убить…

* * *

     Как невзрачна и неуютна

     Осень в стенах больших городов.

     Всё темно, и уныло, и мутно,

     Ветер свищет меж длинных домов…


     Там, в лесу или поле, раздумье –

     Здесь тоска и досада берёт.

     По асфальту, как мусор, в безумье

     Листья мечутся взад и вперёд…


     Там природа, со сроком согласно,

     Примиряется с долей своей –

     Здесь всё больно, тревожно, опасно

     Накопляется в душах людей.


     Там покой и печаль увяданья,

     Вековая вселенская грусть –

     Здесь привычная ноша страданья

     И забот нескончаемый груз.


     О скопленья жилья и несчастья,

     Строй глухих и незрячих домов…

     Тяжела, неуютна, невзрачна

     Осень в стенах больших городов.

П Р И З Р А К


     В больших дверях писательского клуба,

     В кружении коварном сквознячка

     Сверкнула кожанка, пробор и зубы,

     Поймала руку гладкая рука.


     Он на слуху у всех, он что-то значит.

     Знакомства, связи, куча важных дел.

     Уже с трудом тугой животик прячет

     И очень элегантно поседел.


     Меня давно он знает, ценит, любит:

- Хотя бы позвонил когда, старик!

Но из какой потусторонней глуби

Или воздушной взвеси он возник?


Он много говорит, умно и веско,

Но речи ускользает существо.

Мне всё о нём доподлинно известно

И всё же неизвестно ничего.


Он придвигается ко мне всё ближе,

Уже берёт за лацкан мой пиджак…

А я гляжу и ничего не вижу –

Цветная пустота, блестящий мрак.


Он женщиной рожден или собраньем?

Он хлеб или бумагу только ел?

С каким таким таинственным заданьем

И кем внедрён он в улей ЦДЛ?


- Ну, будь!

- И только сквознячка круженье,

И незапятнанно блестит паркет…

И лишь тогда прошло оцепененье,

Когда я, наконец, пришёл в буфет.


* * *

     Душа всё одиноче, тише, выше,

     Животной оскорблённая грызнёй,

     Которая всё злобней и грязней,

     Душа от жизни всё свободней дышит.


     Земля всё отдаленнее и тише,

     И небо мне всё ближе и ясней,

     И реже воздух, и дышать трудней,

     И на земле никто меня не слышит.


     И, молча плача по родной земле,

     Без слез по брошенной рыдая жизни,

     Я в разрежённой выси – как в петле.


     И на моей никто не выпьет тризне.

     Но что я в горнем свете – не во мгле

     Умру – спасибо Богу и Отчизне.

* * *

     Гнут в дугу меня столетья

     Нищеты, работы чёрной,

     И терпенья, и безвестья,

     И тоски неизречённой.


     Но такие ж вековые

     Жажда жизни, воли, слова

     Распрямляют спину, выю

     Из-под гнёта векового.


     Вот иду, красиво страшный,

     Я походкою привычной,

     Кочегар ещё вчерашний

     И поэт уже столичный.


     Но в ковровом коридоре,

     Хоть и шествую отважно,

     С наглецой такой во взоре,

     Чувствую себя неважно.


     И с редактором сановным

     В кабинетном интерьере

     Чувствую себя виновным,

     Как при милиционере.


     И кляну себя нередко

     За такую вот бодягу

     Неизвестного мне предка,

     Работягу иль бродягу.

      

     Но и вижу, как иные

     Зябко ёжатся во кресле,

     Будто перед ними ныне

     Все разбойники воскресли.


     И встречаем и читаем

     С тонкой лестью и опаской,

     Вижу я, что не чета им,

     Вольный мастер – дворне барской.


     И, тая в себе упорство

     Бурлака полуживого

     Под личиною притворства

     Думного дьяка царёва,


     В лямке согнут иль в поклоне –

     Только дело разумею:

     Чтобы в честном русском слове

     Быть сильнее и прямее.


     Гнут в дугу меня столетья,

     Но они же распрямляют.

     И желаю умереть я,

     Как поэты умирают.

* * *

     Чем ближе к смерти,

     Тем быстрее жизнь.

     Как будто сверху

     Падаю вниз.


     К земле, в могилу,

     В самую глубь.

     И мир мне милый

     Всё больше люб.


     Жизнь всё дороже

     И всё больней –

     Придётся всё же

     Проститься с ней!


     С вином и хлебом,

     С любовью – со всем,

     Что есть под небом…

     Совсем-совсем.


     Лечу, ликую,

     Плачу, смеюсь…

     Всех расцелую

     И – разобьюсь.


Александра БАЖЕНОВА



«…ЗА  ПАЗУХОЙ  У  ОТЧЕСКОГО  КРАЯ»



(К  портрету  Геннадия  Ступина)




   Один из лучших русских поэтов конца ХХ – начала ХХI веков Геннадий Леонтьевич Ступин родился в тяжёлое для страны и народа время - 12 октября 1941 года в городе Аткарске Саратовской области. Отец его – Леонтий Иванович (1893 года рождения) из села Лох близ Новых Бурас, сын крестьянина, матрос. Мать – Серафима Григорьевна (урожденная Нестерова, 1907) из деревни Лисичкино Аткарского уезда родилась в семье казачьего урядника. В семье Ступиных было четверо детей. Родители Геннадия Леонтьевича коренные жители Саратовской губернии.

   В автобиографическом произведении, опубликованном в журнале «Наш современник», Г.Ступин пишет: «Живуч, двужилен и цепок наш род. Вот даже я, подпорченный ещё в материнской утробе по нежеланию матери рожать меня в виду расходившейся и не сулящей ничего хорошего – в октябре 1941 года – войны. Родился наперекор всем средствам и способам, чуть не умер сразу, спасли врачи отцовской кровью, всеми белезнями переболел в детстве, не говоря уж о голоде и холоде, потом бегун-прыгун был, волейболист-баскетболист, ходок-ездок на велосипеде, рыбак и бродяга заядлый, закаливавшийся круглый год во всяких водоемах и обливанием на всяком морозе ледяной водой (чем крепче мороз, тем легче обливаться, самая ледяная вода на морозе кажется чуть ли не теплой), не пивший – не куривший до 19 лет, а с тридцати и чуть ли не до пятидесяти работавший кочегаром, грузчиком в аэропорту Внуково, спивавшийся и чуть было совсем не спившийся, бывавший и в вытрезвителях и в камерах «суточников», и в дурдоме, и под поездом, едва ушедший от тюрьмы и белой горячки, от смерти в том или ином виде и – оставшийся-таки живой, на удивление знакомым и родным, знавшим мою «одиссею», бросивший пить и курить, «завязавший» наглухо, ставший сносным мужем и отцом, и даже дедушкой, в конце концов, и в работе своей достигший определенных успехов и признания…»

   Детство Ступин провел среди степей, полей, на песчаных берегах рек Медведицы и Аткары. Через город проходила железная дорога, все поезда шли в Москву или из Москвы.   Окончив в 1958 году аткарскую среднюю школу № 3, Г.Ступин отправился в Москву. Вначале устроился в поселке Сходня Химкинского района Московской области, где в 1961 году окончил Московский заготовительный техникум Центросоюза по специальности охотовед-зверовод. 1961-1964 годы служил в армии (ГДР – Северный Урал). Вернувшись, работал в Твери, Подмосковье и Москве. Вот перечень мест и специальностей, присланный мне в письме самим Геннадием Леонтьевичем: «грузчик-возчик на элеваторе; разнорабочий строительства в СМУ и на мелькомбинате; рабочий карьера на кирпичном заводе; каменотес в похоронном бюро; грузчик текстильной базы – это до армии. После – охотовед областного общества охотников (с 1965 года, Тверь, тогда – Калинин); оператор иловых площадок очистных сооружений; охотовед Госохотинспекции; машинист насосной станции очистных сооружений; грузчик-водитель аэропорта Внуково (наиболее длительная работа – 9 лет); кочегар базы отдыха в ТЦУ; электромонтёр ОПС (4 года); слесарь плавательного бассейна и завода «Станколит»; хлораторщик». С 1966 живёт в Наро-Фоминске Московской области. Жена – Надежда Васильевна (род. в 1939 – врач-трансфузиолог; дочь – Татьяна (род. в 1969), по специальности педагог (английский язык).

   Стихи Геннадий Леонтьевич начал писать с 12 лет, публиковаться с 1980, принят в Союз писателей в 1987 году, в 1991-1993 учился на Высших литературных курсах Литературного института.

   Неустроенность и удалённость от родных мест, оторванность человека вообще от питающих его здоровый дух корней предков (незримые, они где-то рядом, проходят через него и проявляют на его собственном лице свои черты), размышления о родине и народе стали основными мотивами стихов Ступина и биографического эссе «Горячая земля». С пронзительной прямотой поэт выразил ностальгию русской души, истончённой печалью, осевшей «на чужой сторонушке». Километрально, чисто технически для скоростей ХХI века расстояние меж Московской и Саратовской областями прямо-таки пустяковое. Но мистически - этот барьер в несколько поколений новых, других, появившихся на его родине людей незнаемых, эта пропасть лет глубиною более чем в полвека, трудно преодолима. Не без грустной ноты и живой горечи Геннадий Леонтьевич в своих произведениях мечтает о родине («Бросить всё, уехать в даль степную,// где ни стен кирпичных, ни углов»; «…Молча плача по родной земле»; «Как за пазухой у отческого края,//что вовек бы никому меня не выдал,//так и жить бы мне, беды его не зная…»; «Глаза закрою – поезд стучит…//как будто среди степи//один на песочке речном в ночи//я сплю…» и др.) Но узнает ли степная земля в нем родного сына?! Нужен ли он кому-то на отчей земле?!

   «Ослеплённый с рожденья безответной любовью» к родным степям Поволжья, Геннадий Ступин самые сильные, искренние строки написал именно о родине. Многие стихотворения созданы в тоне бесхитростного, почти «прозаического» рассказа. Ясность и доступность поэтической мысли обеспечена всем золотым запасом его нелёгкого жизненного опыта, серьезного переживания, колоссальной работой самоуглублённой души.

   В «Земле родимой» мальчик, в горький для себя час, засыпает на «неприметном пригорке», а пробуждается сыном этой земли, напитанный неодолимостью земной тяги:

       Полон железной неведомой силой,

       Шёл я и видел впотьмах…

       Много с тех пор ко мне бед приходило –

       Все рассыпалися в прах.    

   Такова сила, дарованная человеку родной землей-матерью!

   В стихотворении 1986 года «Глядя в зеркало», Геннадий Ступин, с известной долей самоиронии, рисует автопортрет (не только внешний):

       Как у козла, борода,

       Тяжесть бычья во взгляде.

       Чёрен душой, как дырой,

       Выкручен, вывихнут телом.

       Но и бываю порой

       Там, высоко, за пределом.

       Там мои чувства чисты,

       Там мои думы высоки…

       Но и труба высоты

       Вытянула все соки.

       Сделала струны из жил.

       Может быть, жителем рая

       Так бы на небе и жил,

       Если б не тяга земная…

   Многожды проезжая на поезде станцию Аткарск и слыша лишь монотонные динамики железнодорожного вокзала, я думала: какого поэта родила эта невидная, на первый взгляд, эта рабочая, похожая в своих трудах, в своих застройках на тысячи других по всей Росси, земля!

   Геннадий Ступин ощущал «…жизненно важные духовные и физические связи с землёй, природой родиной,… которым цены не знают, не могут знать». Он писал в эссе «Горячая земля»: «Покинув родину, город Аткарск Саратовской области, сразу после школы, я всю жизнь потом вспоминал её, думал о ней и невольно сравнивал её со всеми другими местами, где бывал, и себя – с людьми этих других мест… И всегда выходило так, что лучше моей степи с островками леса нет ничего и нигде, и люди других мест, если не хуже меня и моих земляков, то всё же обделены чем-то от природы, от земли и климата. Я понимал это как свою пристрастность, следствие любви естественной к месту рождения, к лучшей поре детства и отрочества, вообще к прошедшему. Это так, конечно, и было…

   Но с возрастом боль разлуки делалась привычной, успокаивалась, становилась очевидной её неизбежность, даже необходимость, душа смирялась и любила и другие места за что-нибудь, присущее только им. Но уже разум сам отмечал и запоминал всевозможные, иногда вроде бы и несущественные различия. По размышлении, я понимал нечто очень важное, а некоторые факты прямо являлись и подтверждали мою пристрастную идею особенности, особых достоинств моего родимого края. И теперь я совершенно спокойно, убеждённо знаю, что да, действительно, мне посчастливилось родиться и расти в удивительно единственном в своем роде месте Земли, давшем мне особое, нежное и чувствительное, но крепкое и выносливое здоровье, необъяснимую жизненную силу, двойную жилу и многие другие физические и духовные качества, о которых применительно к себе говорить просто нельзя, нескромно, хотя речь отнюдь не о личных заслугах, а только о природных, врождённых дарах, именно полученных мною – и многими моими земляками – даром, с рождением именно в этом, а не в каком-либо ином месте Земли».

   Геннадий Ступин выступил в печати сразу как поэт вполне сформировавшийся, зрелый, так как, пробуя писать с 12 – 13 лет, публиковаться начал почти в 40. Именно в силу этой накопленности опыта, как жизненного, так и поэтического, он в последующие годы явился перед читающей Россией сразу во весь рост, во всей орфической силе поэта. Появились серьезные подборки стихов в альманахах «Истоки», «Поэзия», «День поэзии», сборниках «Молодые поэты Москвы», «На тебя и меня остается Россия» и др., в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Наш современник», «Журнал поэтов» (Брюссель), «Молодая гвардия», «Москва», в «Литературной газете», «Дне», «Дне литературы», «Московском литераторе» и др. Он стал лауреатом премии газеты «День» (1991), журнала «Наш современник» (1991), выпустил книги «Тени тихие по полю…», «Ясная моя судьба», «Красные цветы». Десятки отзывов о Геннадии Ступине вышли на газетно-журнальных страницах, о нем писали В.Хатюшин, В.Курбатов, Л.Баранова-Гонченко, В.Карпец, Н.Дорошенко, В.Куницын, Вл. Славецкий, Ю.Кузнецов, Т.Глушкова, Ст. Куняев, А.Жигулин и др. Кажется, Геннадий Ступин оправдал свое собственное предсказание для провинциального таланта: «признан столицею станет самородком чистейших степных черноземных кровей».

   Стихи Ступина последнего десятилетия глобально жестокого ХХ века и начала ХХI столетия полны отчаяния, страдания, в них почти вселенские проблемы и надрывы. Это время – «окаянные дни» разрушения страны, когда народ, для которого смысл жизни в созидании и духовном единстве, в большинстве оказался не у дел (нельзя же назвать делом работу «челноками», рекетирами…). Очень точно, словно перемещаясь мистическим зрением то в землю врага, то, возвращаясь на свое, поросшее бурьяном поле русской жизни, Ступин отразил разрушение России в стихотворении «За зелёной и мглистой моею землёй…». Человек, работающий на своей земле (борющийся с вечным бурьяном), когда поднимает голову и отрывается от дела, - видит край неба над другой землёй:

      …Оттуда летит вместо птиц саранча,

      Ненасытна, бессчётна, черна.

      И садится и жрёт всё подряд, стрекоча,

      И никак не нажрётся она.      

      А отсюда не люди, а змеи ползут,

      Завораживая, цепеня.

      Эти сердце, и разум, и плоть мою пьют,

      Проникая невидно в меня…

   Лирический герой Ступина – русский человек – в бессилии от ужаса нашествия опускает руки и ищет, чем бы отбиться, чем защитить себя, но в руки влагается лишь «родимый бессмертный бурьян». Защититься нечем… Конечно, поэт предчувствует и верит, что наше бесконечное стояние средь «родного бурьяна», наше терпение дадут свои результаты: справедливый Суд Божий настигнет врагов; страна залечит кровавые раны, - «…Но – годы, годы пролетят,// но – поколенья канут».

   Поэт необыкновенно точно во многих стихах выразил душевное состояние потерянности людей, часто оторванных от корней и рода, от родных мест, разбросанных по стране («Без слёз по брошенной рыдая жизни…»), не уверенных более в вечности их существования на земле и нужности  существования (есть расхожая политическая формула этого явления: не уверенность в завтрашнем дне) их, теряющих нить смысла жизни. Ступину читатель прощает встречающуюся иногда в стихах политическую брань («иуды», «иуды и воры», «гориллы», «вороны»), читатель понимает: душа болит, душа не терпит. Зато и благодарен читатель за тонкие поэтические прозрения и благородные устремления: не выделяясь из народа, разделить с ним его судьбу.

   Как ни парадоксально, единство русского народа Ступин увидел в единстве предков (смотрите, например, глубоко характерное для него, почти программное стихотворение «В рассудовском лесу» и др.). И над этим стоит задуматься! Страдая от одиночества, разобщённости, разъединения родных душ вражеским тесным окружением каждого в отдельности («В родимом, горько замершем краю//опять один пред жизнью или смертью,//сжав кулаки, в кольце врагов стою…»), мы совсем забыли о том, что предки нас всех объединяют.

      На русских кладбищах могилы не найдёшь,

      И ворон молчаливый не подскажет,

      Пока по стольким предкам не пройдёшь…

      И всяк тебе костьми под ноги ляжет…

      На русских кладбищах ни хода, ни рядов –

      Хаос оград, годов неразбериха.

      Как будто все колена всех родов

      Смешало здесь неведомое лихо…

      Везде, всю жизнь по русским кладбищам идёшь!

      Не оттого ль твоя падуча сила?

      На них одной могилы не найдёшь,

      Но тьмы и тьмы – словно одна могила.

      У нас вовеки ничего не разберёшь!

      У нас и плач и песня – голосные.

      На русских кладбищах могилы не найдёшь

      Одной, родной – и будто все родные…

   Поэзия Ступина 1990-х годов и начала ХХI века насыщена образами и лексикой запредельности существования человека, уступающего временам. Здесь – смерти; могилы; кладбища; смертный холод; тоска; видения с того света; горе и гнев; молчание; немота; одиночество; воскрешение; вставание; сон; бессонница; взывания: «Проснись!», «Очнись!», «…Надобно проснуться». В тяжелейшее для России время испытаний герой Ступина – сумрачный, молчаливый, одинокий, добрый русский человек переживает смертные муки, умирает, умирает-воскресает как в жутких (по реалистичности картин смерти) стихах «Смерть грузчика», «Восстание из праха». В стихах «В рассудовском лесу», «Не видно за быстрыми днями…», «И в бездне ночи паденья сердца…», «Ночью тихо дождь шуршал…», «Московская ночь», «Опять один, в дыму, среди развалин…» изображён полуразрушенный, болящий человек; молчащий, безмолвно страдающий. Это не экклизиастская, умозрительная усталость поэта и его лирического героя, это истинное безмерное страдание. Геннадий Ступин изображает леденящие душу картины смерти. Его Божий дар и его тяжкий крест – умение увидеть внутренним взором, более проникновенным, чем взор глаз, то, что другим не дано увидеть; прочувствовать, высрадать (вместе со всем народом) и тонко передать муки страны 1990-х годов, «забывшейся, тише воды, разметавшейся, еле живой…». Поэт вполне осознаёт свой необычный, свой сумрачный - подстать временам – дар запредельного видения (как, например, в уже приведённом стихотворном автопортрете «Глядя в зеркало» и др.).

   В стихотворении «Смерть грузчика» гибнет богатырь русской земли, за смену переворочавший 60 тонн груза, - иначе как же его назовешь?! Но никто не узнаёт в нем страдальца, загнанного в угол (получающего 35 рублей за 12 часов титанической работы) «новорусской» жизнью. Жутка картина смерти, но ещё более жуткая картина равнодушия живых. Иные качали головами, иные ржаво скрипели: «пить надо меньше». Стихи «Смерть грузчика», «Восстание из праха» – это страшные картины разрушения здоровой жизненной силы в России. По Геннадию Ступину, - враги «безумной искушаются страстью» убить русского человека на его родине, в его доме… без объявления войны. Стоит задуматься об отчаянии поэта: жизненная сила солнечной отчизны, которую он воспел в блестящем эссе «Горячая земля» и многих стихах, лежит поверженная в пыли, грязи дорожной, полумёртвая или угасшая, затоптанная, опущенная на дно бутылки, измотанная пьянкой. Живущий в России уже давно не «за пазухой у отческого края», он не защищён здесь никакими «правами человека».

   Необыкновенно самобытнй поэт Геннадий Леонтьевич Ступин – прямой, добрый и предельно честный человек (избрал почти протопопо-аввакумовский путь правды), без отдыха везёт «тяжкий мысленный воз» (Клюев). Праздничная передышка бывает редко, остальное время – бдение поэта, тяжкий труд в стараниях изобразить безмолвные («народ безмолвствует») страдания народа, боль разрушаемой России, «подлые» времена. Таков тридцатилетний поэтический подвиг Геннадия Ступина в служении своему народу любовью и проникновенным пониманием.

   Для поэзии Геннадия Ступина характерны параллельные другие планы розвития поэтической мысли, то есть многоплановость, когда порой из реального простого эпизода (нахождения в дороге, созерцания, встречи, сна и проч.) подсознание выходит на мистический бытийный уровень. Ступин смело вводит в стих яркие и глубокие метафоры, собственные неологизмы, необычные параллели. Поэтическая лексика его богата и разнообразна. Ее отличает частое обращение к глубоко духовным наработкам древнерусского, старославянского языков, порой полузабытым, но глубина и сила которых неоспорима. Например, встречается у него позабытое слово «очес» от «очи»; «вперяться» – устремляться умом, душою; «выть» – участок земли в несколько дворов (домов); «стогны» – широкие улицы, площади. А такие формы слова как старославянское «град» вместо русского «город» выглядят в поэзии особенно величественными. Но еще более умел Геннадий Леонтьевич в обращении с современными, наиболее яркими и точными словами и выражениями русского языка. Поэтому схоластика богословских формул, стёртая затасканная лексика христианства, к которой невольно приходится прибегать всем поэтам, так или иначе затрагивающим христианские темы, у Геннадия Ступина не доминирует. Его обращения к Богу, высшим пределам космического пространства, к вечности написаны живыми пульсирующими словами родного русского языка, и кажутся подчас, в устах поэта, просто новорождёнными. Он как-то необыкновенно умеет обновлять своим поэтическим и мысленным жаром «обычные» слова и духовно окрылять их. Воистину, верно говорят, что поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке.


   Поскольку саратовцы и волжане вообще не так уж хорошо знают творчество земляка, - предлагаю познакомиться со стихами его из периодических изданий разных лет.




Геннадий  С Т У П И Н




С  Т И  Х  И    Р  А  З  Н  Ы  Х    Л  Е  Т





* * *


     Стихотворения больные,

     В которых разрешенья нет.

     Зачем, безумные, шальные,

     Вы появляетесь на свет?


     Не знаю я, что делать с вами.

     Жечь жалко и читать нельзя…

     Запрятать где-нибудь в диване,

     Чтобы не видели глаза?


     Как яд, как порох вы опасны.

     Не появляйтесь вы на свет!

     Не делайте меня несчастным,

     Да и себя… А впрочем, нет.


     Вы дети этой жизни тоже.

     Живите, хоть не на миру.

     Не так уж плохи вы. Но всё же

     Умрите, когда я умру.


     Покамест я за вас в ответе,

     Никто не прочитает вас.

     Ни друг и ни жена, ни дети –

     Я вас не выпущу из глаз.


     А вот когда меня не будет,

     Наложит смерть свою печать,

     Вы не показывайтесь людям,

     Не надо их пугать. Смущать.


     А впрочем, что ж, они большие,

     Поймут, как родились на свет

     Стихотворения больные,

     В которых разрешенья нет.

                        1971


* * *


     Огороды, заборы, сараи – тоска…

     Ни к чему этот нежный и ласковый вечер.

     Я устал свою жизнь по задворкам таскать.

     Думать – не о чём. Чувствовать – нечем.


     Был я мальчиком в тихом степном городке

     И гулял далеко и легко, без оглядки,

     По пустынным полям и к прозрачной реке,

     И в лесу, то есть в лесозащитной посадке…


     А теперь я мужчина, и муж, и отец,

     И работник, добытчик, и бог знает кто там.

     И прогулки мои сократились вконец:

     Дом – работа, и дом – и работа.


     Нет, не жалуюсь я, что мне жить тяжело.

     Я любое осилил бы снесть лихолетье.

     Нет, люблю я людей горячо и светло

     И готов ради них умереть я…


     Но зачем же морока и скука такая,

     Если ты, человек, и прекрасен, и вечен?

     …Огороды, заборы, сараи – тоска.

     Думать – не о чём. Чувствовать – нечем.

        (1972. «Московский литератор», октябрь 1991)



* * *


     Изнемогает ветер над равниной,

     Не в силах пролететь такой простор,

     И издает протяжный стон тоскливый,

     И умирает у мышиных нор.


     И тучи, превращаясь в клочья дыма

     Не могут перейти твои края…

     О степь моя, ты непереходима,

     Родная и лихая ты моя!


     И одинокий волк, голодный, сильный,

     Бежать не устающий день и ночь,

     Не может твой волнистый бег ковыльный

     Своим железным бегом превозмочь.


     И ворон опускается на падаль,

     Чтобы немного силы подкрепить…

     О степь моя, какую жилу надо,

     Чтобы с тобою, бесконечной, жить!


     Ты стольких убаюкала до смерти

     На необъятной ледяной груди…

     Иду – и словно бесы меня вертят:

     Ты позади меня и впереди.


* * *

     


     Носит чёртов круг,

     Крутит день за днем…

     Но однажды вдруг:

- Степь да степь кругом…


     Будто долгий вздох

     Душу мне кружит

     И туманит взор:

- Путь далек лежит…


     Далеко – куда?

     Встал я, сам не свой,

     Где я и когда?

- В той степи глухой…


     Там душа моя.

     Так беги, ищи!

     Это я же, я:

- Умирал ямщик…


     Сон иль наяву –

     Знать я не могу…

     Так вот и живу:

     Песню берегу.


     Пусть же чёртов круг

     Крутит день за днем –

     Всё однажды вдруг:

- Степь да степь кругом…


(«Поэзия», альманах 1980)



* * *


     За Аткарском, над холмами

     Красный свет зари –

     Под холмами – под веками

     Спят богатыри.


     Синеглазы, русы были,

     Буйны – всё могли.

     Татарву встречали, били –

     В землю полегли.


     Трактора над ними пашут –

     Не мешают спать.

     Пустельга крылами машет…

     Надо ль вспоминать!


     Нет печали в этой дали –

     Лишь зари пожар.

     Братьями татары стали,

     Речкой – хан Еткар.


     Только зря враги спешили,

     Брали города.

     В русской силе, в русской шири

     Сгинула Орда.


     Только грудь степи широкой

     Дышит – посмотри!

     Глубоко в земле, глубоко

     Спят богатыри.



* * *


     Нет знакомых в городе родном.

     Обнял лишь простор меня аткарский

     Да поцеловал степной, татарский

     Жаркий ветер пополам с песком.


     И родных нет в городе родном.

     И в пустой квартире коммунальной

     Высохло в стакане поминальном,

     Зачерствел как камень хлеб на нем.


     Никого нет в городе родном.

     Лишь могила свежая отцова,

     Да бесстрастно ясный свет былого

     В грудь толкает за любым углом.


     Тихо, пусто в городе родном.

     Я ищу и рыщу всё упрямей:

     Прошлогодний снег белеет в яме –

     Бочка с известковым молоком…


     Вымерло всё в городе родном.

     Лишь командировочный строитель,

     Временный и беспощадный житель,

     Бабой бьет, играет мастерком.


     Всё чужое в городе родном.

     Так чего же я хожу кругами

     И гляжу счастливыми глазами?

     Прихожу зачем-то в гастроном…


     Усмехаюсь я, а в горле ком:

     Воротился соколок, а вместо

     Теплого гнезда – пустое место,

     И кружит он как с одним крылом…


     Для чего я в городе родном?

     Возвращаюсь дик, подобен зверю,

     И дерусь с ненужной, глупой дверью,

     С намертво заклинившим замком.


     Век бы не был в городе родном!

     Падаю, постель не разбирая,

     И глядит отец, всё понимая,

     В чёрной рамке с треснувшим стеклом…


     Нет мне жизни в городе родном.

     Долго я не выдержал, уехал,

     Подавившись плачем или смехом:

- Повидался с ветром и песком,

А как будто с детством и отцом…



      А Т К А Р С К У


     Ты прости меня, город степной захолустный,

     Что давно я покинул тебя навсегда:

     Летом жарко в тебе, слишком пыльно и пусто,

     А зимою под ветром поют слишком грустно,

     Словно волки, стальные твои провода,

     И зимою и летом туда и сюда

     Слишком быстро летят,

     Слишком громко кричат,

     Пролетая тебя, поезда.


     Я не первый изменщик такой, не последний –

     Испокон беглецы все твои пацаны.

     Слишком тихий ты, слишком ты скучный и бедный,

     Слишком громко вещает и слишком победно

     О великих свершеньях великой страны

     Репродуктор на площади, бывшей Базарной…

     Слишком резво бежишь ты за модой бездарной,

     То обузив без меры,

     То слишком расклинив штаны.


     Не в угоду каким-нибудь плоским мыслишкам

     Говорю о тебе я всё «слишком» и «слишком» –

     Слишком ты дорогой и родной для меня!

     Слишком был я твоим белобрысым мальчишкой,

     С самодельным мольбертом, с гитарою, с книжкой,

     Слишком сладко я мучился, влюбчивый слишком,

     Слишком жарко мечтал и на счастье надеялся слишком.

     И лежала вокруг тебя степь,

     Бесконечною далью маня…


     Сам меня провожал ты с надеждою, болью, тревогой

     За наукой, на службу солдатскую, славы искать.

     И снабжал меня сам ты котомкою легкой, убогой,

     И пускал бесконечной прямою железной дорогой,

     Научив меня видеть и думать, читать и писать

     И совсем ни к чему,

     Не к добру – если правду сказать –

     Водку пить и рыдать

     Или песни орать и плясать.


     Так спасибо тебе, ты мой город степной захолустный,

     Уж за то, что однажды родился в тебе – навсегда.

     Что вдали от тебя иногда мне тоскливо и пусто,

     И пишу потому я порою отчаянно, грустно,

     Но в стихах моих красная кровь – не пустая вода.

     И в каких бы ни жил я известных бошьших городах –

     Я аткарским останусь, степным, коренным, то есть 

                                               русским,

     И не стану другим никаким

     Ни за что никогда!


     Такова уж судьба у российских селений бессчетных:

     Для столицы поэтов и мясо, и хлеб поставлять,

     Как у всех матерей, молчаливых, согбенных, бесслезных,

     Всех согреть, накормить-напоить, а себя забывать…

     Но клянусь я тебе – пусть не свидеться нам никогда:

     Да горит мне в России и в целом Советском Союзе

     Над могилой отца моего

     Жестяная звезда.


                («Молодые поэты Москвы», 1983)



* * *

   

     Глаза закрою – поезд стучит…

     Как будто среди степи

     Один на песочке речном в ночи

     Я сплю, а слух мой не спит.


     Слушает землю и воду, где сом

     Лопатой ударит вдруг…

     А по небу катится колесом

     Луны серебряный круг.


     И чёрные тени скользят по земле,

     Седой от луны и росы…

     И кто-то крадется ко мне во мгле

     Средь этой ночной красы.


     И овладевает волшебный страх

     Душой моей молодой…

     Скорее бы птицы проснулись в кустах

     И пар поплыл над водой!


     И я цепенею комком земли,

     Предчувствуя каждый звук…

     Не возникает и канет вдали

     Поезда ровный стук!..

     

     И слыша, что в мире я не один,

     Бедное сердце мое

     Впадает в холодной моей груди

     В сладкое забытье…


     …А открою глаза – электричка гудит.

     И, куда я ни повернусь,

     Машины, дома, впереди, позади,

     И люди повсюду… А я один,

     Как будто никак не проснусь.



* * *


…свет мой безмерный!

 В.Тредиаковский.


     Свет мой безмерный, свет мой бессмертный,

     Льющийся тихо и быстро летящий,

     В вёдро прямой, а в ненастье неверный,

     Мёдом целящий, стрелою разящий.


     Свет неизбывный, всесущий и вечный,

     Ветром взвевающий душу влюбленную,

     Свет всемогущий, и бесконечный,

     И усыпляющий жизнь изнуренную.


     Утренний ясный и тусклый вечерний,

     Робкий сквозь тучи и солнечный ярый,

     В неуловимой космической черни,

     Призрачный, и сокровенный, и явный…


     Мнятся за мреющей дымкой блестящею,

     Нет, не холмы, не леса, не долины –

     Звезды, кресты и могилы молчащие

     Всех безымянных, безвестных, безвинных…


     Всё ты бальзамом залил или золотом:

     Братоубийство, земли разорение,

     Сёла, как ветром сметенные голодом

     И увезенные на поселение…


     Свет невменяемый, всё превзошедший:

     Годы войны, небывало кровавой,

     Лесом бетонных деревьев взошедшей,

     Правду победы под властью неправой…


     Всё без различия позолотивший:

     Перевороты в тиши кабинетов,

     Чернь, пред народом все двери закрывшую,

     Горечь вопросов и лживость ответов…


     Свет всетерпения и всепрощения,

     Блеском на бездны глаза закрывающий,

     Хмелем надежд и елеем забвения

     И опьяняющий, и усыпляющий…


     О нестерпимый для взгляда открытого,

     Иль ослепи, иль до донышка высвети!

     Но воскреси меня, трижды убитого,

     Из помрачения разум мой выведи!


     Свет мой безмерный, свет мой бессмертный,

     Кровь моя, жизнь моя, слово и дело,

     Лейся, лети, мой родимый, мой верный…

     Испепели мою душу и тело! –

     Только свети. Без конца и предела.


            («Новый мир», 1989, № 1)



В РАССУДОВСКОМ  ЛЕСУ


     Здесь, где люди случайны и редки

     И не всякому жить по плечу,

     Я, как все мои честные предки

     В безымянных могилах, молчу.


     И, холодную левую руку

     Сжав горячею правой рукой,

     Всю немую я чувствую муку

     Их, ушедших на вечный покой.


     Тьма веков надо мною клубится,

     И сквозь этот клубящийся мрак

     Проступают в лице моем лица:

     Дьяк, художник, гончар и бурлак…


     И из той бесконечной могилы,

     Где бессчетные Ступины спят,

     Все когда-то кипевшие силы

     Переходят в меня и кипят…


     Как бы спал я здесь, горя не зная,

     Если брядом не ты, моя мать, -

     Четверых в нищете поднимая,

     Не могла, не умела ты спать.


     Иль не вынес бы ночи бурливой,

     Если б рядом не ты, наконец,

     Как и в жизни всегда молчаливый,

     Вечно в землю глядящий отец.


     И ни в жизнь не соривший словами,

     Ступа где-то молчит, думный дьяк…

     Спите все вы. Недаром ночами

     Я не сплю и молчу вместе с вами

     И, вперяясь в толпящийся мрак,

     Затяну вдруг,

                  Как в лямке бурлак…



О  ЛИЧНОЙ  ЖИЗНИ


     Я живу теперь дерева вроде,

     Личной жизни – совсем никакой.

     И пишу больше всё о природе,

     Наблюдая её день-деньской.


     Далеко и друзья и родные,

     И от нужных людей – был таков.

     Только слушаю шумы лесные

     В ожиданье великих снегов.


     Стали лишними многие вещи,

     Даже книги почти не нужны.

     Всё гляжу, как темнеет зловеще

     Небо с северной стороны…


     А когда одиноко мне очень,

     Выпью чаю погорячей

     И пойду в эту тёмную осень

     Я любою дорогой моей.


     Потому что любая дорога,

     Полем, лесом ли, вдоль реки,

     Приведет меня, близко ль, далёко,

     На бесчисленные огоньки.


     Где живут испокон и вовеки,

     Этой доле до гроба верны,

     Люди русские, человеки –

     Личной жизнью великой страны.


     И, от собственной жизни свободен,

     Буду думать, счастливый такой:

     Это, видимо, в русской природе,

     Это, может, бессмертия вроде:

     Личной жизни – совсем никакой.



* * *


     …Где дом мой? Где моя семья?

     Родимый край степной?

     Живу один безвестно я

     Меж небом и землей.


     Поют чужие соловьи,

     Казенная постель…

     Где жажда славы и любви?

     Где страсти дикий хмель?


     Поют чужие соловьи,

     Лягушки вторят им…

     Где гордые мечты мои?

     Развеялись, как дым.


     Где жизнь моя? На всей земле.

     Где счастье? В небесах.

     В остывшей копошусь золе

     С печатью на устах.


     Осталось мне с десяток лет,

     Дорога в три версты,

     Да этот ясный Божий свет,

     Да чистые листы.


     Лишь времени беззвучный гром

     В седеющем виске.

     Лишь воля думать обо всём

     На русском языке.


     О бесконечность дум моих…

     Благодарю, судьба,

     За высшее из благ земных –

     Свободу от себя.



О П Я Т Ь . . .


     Опять над Россией вороны,

     Как тучи, кружат и кричат,

     Чужие дымы и знамена,

     Как змеи, встают и шипят.


     Да сколько же, сколько же можно

     Пытать эту светлую даль

     И хаять и застить безбожно

     Её вековую печаль!


     За то, что без жалоб приемлет

     Свою роковую судьбу

     И с горьким терпением внемлет

     Любому лжецу и врагу.


     За то, что всем бурям открыта

     И только на небо глядит,

     И что до сих пор не убита

     И душу живую хранит.


     И ни на кого не похожа,

     Несоразмерима ни с кем.

     И если поругана – тоже

     Сама виновата… Зачем!


     И если не вынесет больше

     Неправды и злобы, о Боже,

     Что станет со всеми, со всем…


           («Наш современник», 1990, № 3)



* * *

      Развеются, как сон дурной,

      Как тучи, пронесутся

      Лихие годы над страной,

      Но кровью отольются.


      Свершится справедливый суд,

      Жестокий, может статься,

      Возмездье воры понесут,

      Но добрым – не воздастся.


      И преступления следы

      Залечатся с годами,

      И встанут новые сады,

      Но тяжкими трудами.


      Добро и правда победят,

      И дух и плоть воспрянут,

      Но – годы, годы пролетят,

      Но – поколенья кнут.


      Пусть непомерною ценой,

      Но всё же разойдутся

      Лихие годы над страной,

      Развеются, как сон дурной…

      Но надобно проснуться.


                («День», 1991, № 42 /70/)



* * *


     Ночью тихо дождь шуршал,

     Ветка в раму билась,

     И, заслушавшись, душа

     Горько позабылась…


     Улетела далеко

     Птицею бездомной

     И заснула глубоко

     На равнине тёмной…


     И смешалася с землей,

     И травой пробилась,

     Где лежал я неживой…

     Или мне приснилось?


     Только чуть забрезжил свет,

     Я такой проснулся,

     Будто через тыщу лет

     Я живой вернулся.


     И душа моя во мне

     Солнышком светилась,

     Будто бы она во сне

     Заново родилась.



* * *


     И в бездне ночи паденья сердца,

     И смерть повсюду, и смерть во мне,

     И звезды канувших видений детства,

     Не угасающие в вышине…


     Всё, всё велит мне неумолимо

     Себя и в помыслах не спасать,

     И гибнуть, гибнуть неотвратимо,

     И воскресать опять, воскресать…


     Покуда хватит сердечной силы,

     Которой хватает всегда как раз, -

     Чтоб за мгновение до могилы

     Мой Ангел душу живую спас.


     Поднял туда, где не меркнут звезды,

     Где вечна жизнь и где смерти нет,

     Где все людские грёзы и слезы

     Претворены в бесконечный свет.



* * *


     Не видно зв быстрыми днями

     Медлительной бездны веков,

     Как за поездными огнями –

     Полночных полей и лесов.


     Лишь смутное грустное чувство

     Толкнется вдруг и затомит,

     Что жизнь моя праздно и чуждо,

     Потерянно в мире летит.


     И темная, дикая сила,

     Как волка, потянет туда,

     Где всё одиноко и сиро:

     Земля, и вода, и звезда.


     Лечу, разметавшись, как ветер,

     И оземь, и онебесь бьюсь,

     И всё обнимаю на свете,

     И сам умереть не боюсь.


            («Москва», 1991, № 9)



ВОССТАНИЕ  ИЗ  ПРАХА


     На полевой дороге, убиенный

     Ворами, обманувшимися тем,

     Как я глядел, - словно алмаз бесценный

     Имел я, - даром с виду нищ совсем,


     И брошенный бездвижный, бездыханный –

     Что на дороге нашей человек!

     Лежит себе – и пусть. Наверно, пьяный, -

     Лежал всю ночь я или целый век…


     Глаза открылись от давленья света

     И сразу же затмились от него…

     И меж травою, меж землёю где-то

     Не чувствовал я тела своего.


     Размётанный во всё широко поле.

     Подъятый прямо противу небес,

     Не чуял я ни тяжести, ни боли,

     Весь будто лишь из духа и очес.


     Во прахе прах, я чувствовал лишь воздух,

     Что тихо-тихо на меня дышал.

     И Божий свет в глазах моих разверстых

     Свой цвет небесно-синий отражал…

   

     И, подо мной упрямо распрямляясь,

     Колючник мне покоя не давал.

     И надо мной, всё звонче заливаясь,

     Звал меня жаворонок – чтоб вставал…


     Подземный жар, наземный пот холодный,

     И неба зной, и тучи тень, и гром, -

     Весь край родной мой, весь мой мир природный

     Не дал мне позабыться вечным сном


     И поднял меня на ноги. Шатаясь,

     Как во младенчестве, я сделал шаг,

     Потом другой – на воздух опираясь,

     И, как новорожденный, слаб и наг…


     Отпущен раем и не пойман адом,

     Я продолжаю жить в своем краю,

     С убийцами своими вместе, рядом –

     Как будто бы я их не узнаю.


     Как я живой остался, пыль земная?

     Чему опять так рад, как будто пьян?

     Вовек меня ни в чем не понимая,

     Они несут в душе своей изъян.


     Ни знанъем, ни богатством и ни властью

     Того изъяна век им не избыть.

     Век моему завидовать им счастью

     И век безумной искушаться страстью –

     Меня на родине моей убить…


          («Наш современник», 1991, № 9)



* * *


     Как невзрачна и неуютна

     Осень в стенах больших городов.

     Всё темно, и уныло, и мутно,

     Ветер свищет меж длинных домов…


     Там, в лесу или поле, раздумье –

     Здесь тоска и досада берет.

     По асфальту, как мусор, в безумье

     Листья мечутся взад и вперед…


     Там природа, со сроком согласно,

     Примиряется с долей своей –

     Здесь всё больно, тревожно, опасно

     Накопляется в душах людей.


     Там покой и печаль увяданья,

     Вековая вселенская грусть –

     Здесь привычная ноша страданья

     И забот нескончаемый груз.


     О скопленья жилья и несчастья,

     Строй глухих и незрячих домов…

     Тяжела, неуютна, невзрачна

     Осень в стенах больших городов.



* * *


     Как пасмурным осенним днем

     Одни лишь жёлтые березки

     Повсюду светятся, неброски,

     Прозрачным золотым огнем…


     Кострами тихими горят

     В холодной темноте забвенной

     И теплотою сокровенной,

     Прощальною, меня дарят…


     И дождь не гасит ледяной,

     И ветер их не задувает,

     И перед ними убывает

     Досада бренности земной…


     И пламень клена, ярко-жгуч,

     И сумрачный багрец рябины

     Не так ровны и неизбывны

     Под гнетом беспросветных туч…


     Как будто с некою виной –

     Так тихо, ясно, бесконечно,

     Словно прощаются навечно,

     Горят березы предо мной…


         («Наш современник», 1993, № 4)



* * *


     Всё призраки, всё призраки кругом!

     Глядят и говорят как заводные!

     А люди, настоящие, живые,

     Молчат, не глядя, с каменным лицом.


     Всё призрачно: и свет, и тень, и дом.

     Летящие на месте дни шальные.

     Разорванная мысль, слова немые.

     Жизнь лунатическая. Мир-фантом.

    

     Покуда спал я богатырским сном,

     Творя миры прекрасные иные,

     Забыв креститься – тихий грянул гром.


     Явь передернул сатана. И ныне,

     С изъятою душой, с пустым умом,

     Мир бьется в электронной паутине.



* * *


     Больше не могу смотреть на звезды –

     Горько так, что просто нету силы.

     Словно из распахнутой могилы

     Вижу над собой Господни слезы.


     Ломит грудь полночный свежий воздух,

     Словно пусто всё внутри иль гнило.

     Горько, а всегда мне было мило,

     Слушать шелестящие березы.


     Словно я живу на свете мертвый –

     Не закрыли вовремя глаза мне

     И могилу в спешке не зарыли.


     И хожу я, как Иван Четвертый,

     С бешеною злобой и слезами

     Среди этой потусветной были.



* * *


     Стогны пустынные града ночного –

     О моя древняя, дикая выть! –

     Волка во мне пробуждают степного,

     Хочется гнаться и рвать или выть.


     А по степи у Аткарска родного

     Ночью любил я мальчишкой ходить,

     Среди вселенского мрака живого

     Тенью скользить и глазами светить…


     Так занесли меня версты и годы

     В эти глухие расщелины города –

     Словно попал я в овраг.


     Днем ни на что не глядят мои очи –

     Только глубокою, вечною ночью

     Волком вперяюсь во мрак.



* * *


     Воет ветер по всему пустому свету

     Одиноко, будто вымер целый свет.

     И ни места, ни покоя ветру нету,

     И печальнее его на свете нет.


     И не сплю я, всей душою внемля ветру

     На таком же одиноком склоне лет,

     Как последнему на свете мне ответу,

     И печален, безответен мне ответ.


     Воет ветер, как душа моя пустая,

     Разнесенная пустыней мировой,

     Полнит он меня, волнами нарастая…


     И не знаю, это мой иль ветра вой,

     Это чья печаль в ночи летит рыдая,

     Кто на свете на пустом один живой…



* * *


     Душа всё одиноче, тише, выше,

     Животной оскорбленная грызнёй,

     Которая всё злобней и грязней,

     Душа от жизни всё свободней дышит.


     Земля всё отдаленнее и тише,

     И небо мне всё ближе и ясней,

     И реже воздух, и дышать трудней,

     И на земле никто меня не слышит.


     И, молча плача по родной земле,

     Без слез по брошенной рыдая жизни,

     Я в разреженной выси – как в петле.


     И на моей никто не выпьет тризне.

     Но что я в горнем свете – не во мгле

     Умру – спасибо Богу и Отчизне.


             («Москва», 2001, 11)



* * *


     Видно, это так угодно Богу:

     Чтобы я всю жизнь свою забыл

     И печально, тихо и убого

     Свои дни последние влачил.


     Безучастно на бедлам взирая

     И не внемля горю, злобе, лжи,

     Даже памятного не подбирая

     На руинах жизни и души.


     Лишь трудился тяжко и прилежно,

     Из всего питья лишь воду пил

     И, как мальчик, молча безнадежно

     Молодую женщину любил…


     И ещё за то, что не приемлю

     Времени воров, иуд, горилл

     И при этом небо зрю и землю,

     Горячо Его благодарил.


     Явно это мне Его веленье:

     Чтобы я не делал ничего –

     Только жил и сохранял терпенье

     И рассудка ясность – средь всего,

     Что зовется светопреставленье –

     Перед Страшным пред Судом Его.



В  БОЛЬНИЦЕ

     

     Гляжу на мир как неживой,

     С того – на этот свет:

     Как он прекрасен, Боже мой,

     Когда меня в нем нет…


     Моею смертной суетой

     Не застим, не смущен,

     Покоем, волей, красотой

     И счастьем дышит он.


     Поля весенние, леса,

     Домов высокий ряд,

     Как сказочные чудеса,

     На солнышке горят…


     Как будто я ему мешал,

     И он меня убил.

     Но лишь роднее вчуже стал,

     Желаннее, чем был…


     Гляжу на мир я как впервой,

     Молчу в смятенье чувств:

     Убийца ты родимый мой…

     И Божьей милостью – живой! –

     Опять ходить учусь.



* * *


     Гнут в дугу меня столетья

     Нищеты, работы чёрной,

     И терпенья, и безвестья,

     И тоски неизречённой.


     Но такие ж вековые

     Жажда жизни, воли, слова

     Распрямляют спину, выю

     Из-под гнета векового.


     Вот иду, красиво страшный,

     Я походкою привычной,

     Кочегар ещё вчерашний

     И поэт уже столичный.


     Но в ковровом коридоре,

     Хоть и шествую отважно,

     С наглецой такой во взоре,

     Чувствую себя неважно.


     И с редактором сановным

     В кабинетном интерьере

     Чувствую себя виновным,

     Как при милиционере.


     И кляну себя нередко

     За такую вот бодягу

     Неизвестного мне предка,

     Работягу иль бродягу.

      

     Но и вижу, как иные

     Зябко ежатся во кресле,

     Будто перед ними ныне

     Все разбойники воскресли.


     И встречаем и читаем

     С тонкой лестью и опаской,

     Вижу я, что не чета им,

     Вольный мастер – дворне барской.


     И, тая в себе упорство

     Бурлака полуживого

     Под личиною притворства

     Думного дьяка царева,


     В лямке согнут иль в поклоне –

     Только дело разумею:

     Чтобы в честном русском слове

     Быть сильнее и прямее.


     Гнут в дугу меня столетья,

     Но они же распрямляют.

     И желаю умереть я,

     Как поэты умирают.



П Р И З Р А К


     В больших дверях писательского клуба,

     В кружении коварном сквознячка

     Сверкнула кожанка, пробор и зубы,

     Поймала руку гладкая рука.


     Он на слуху у всех, он что-то значит.

     Знакомства, связи, куча важных дел.

     Уже с трудом тугой животик прячет

     И очень элегантно поседел.


     Меня давно он знает, ценит, любит:

- Хотя бы позвонил когда, старик!

Но из какой потусторонней глуби

Или воздушной взвеси он возник?


Он много говорит, умно и веско,

Но речи ускользает существо.

Мне всё о нем доподлинно известно

И всё же неизвестно ничего.


Он придвигается ко мне всё ближе,

Уже берет за лацкан мой пиджак…

А я гляжу и ничего не вижу –

Цветная пустота, блестящий мрак.


Он женщиной рожден или собраньем?

Он хлеб или бумагу только ел?

С каким таким таинственным заданьем

И кем внедрен он в улей ЦДЛ?


- Ну, будь!

- И только сквознячка круженье,

И незапятнанно блестит паркет…

И лишь тогда прошло оцепененье,

Когда я наконец пришел в буфет.



* * *


     Чем ближе к смерти,

     Тем быстрее жизнь.

     Как будто сверху

     Падаю вниз.


     К земле, в могилу,

     В самую глубь.

     И мир мне милый

     Всё больше люб.


     Жизнь всё дороже

     И всё больней –

     Придется всё же

     Проститься с ней!


     С вином и хлебом,

     С любовью – со всем,

     Что есть под небом…

     Совсем-совсем.


     Лечу, ликую,

     Плачу, смеюсь…

     Всех расцелую

     И – разобьюсь.


            («День литературы», 2001, октябрь)























На русских кладбищах могилы не найдёшь,

И ворон молчаливый не подскажет,

Пока по стольким предкам не пройдёшь…

И всяк тебе костьми под ноги ляжет.


На русских кладбищах забвения трава

Хватает руки-ноги, рвёт до крови.

Безмолствует здесь долг, молчат права,

Незримы знаки родственной любови.


На русских кладбищах ни хода, ни рядов –

Хаос оград, годов неразбериха.

Как будто все колена всех родов

Смешало здесь неведомое лихо.


Кладбища русские быстрее всех ратут,

И всех быстрей они места меняют,

Вчера лишь было там, а нынче тут –

То ль умирают, то ли воскресают…


Везде, всю жизнь по русским кладбищам идёшь!

Не оттого ль твоя падуча сила?

На них одной могилы не найдёшь,

Но тьмы и тьмы – словно одна могила…


У нас вовеки ничего не разберёшь!

У нас и плач, и песня – голосные.

На русских кладбищах могилы не найдёшь

Одной, родной – и будто все родные…

И как, спеша, по русским кладбищам идёшь –

Все мёртвые глядят словно живые…




Александра БАЖЕНОВА


Другие статьистрелка