Поэзия и судьба Анатолия Передреева

Поэзия и судьба Анатолия Передреева. К 80-летию со дня рождения поэта 


   Без всяких лозунгов и плакатов можно ярко выразить трудовой ритмичный созидательный советский ХХ век (вторую его половину). Можно, глядя на (по сути постылый) «индустриальный пейзаж», подняться в поэзии, по словам писателя Василия Белова, до тютчевского восприятия окружающего нас мира как частицы мирозданья.

         Когда с плотины падает река,

         Когда река свергается с плотины,

         И снова обретает берега,

         И обнажает медленно глубины, -

         Она стремится каждою волной

         Туда, где синь господствует неслышно,

         Где ивы наклонились над водой

         И облака застыли неподвижно…

         Она прошла чистилище труда,

         И – вся, ещё дрожа от напряженья –

         Готовится пустынная вода

         К таинственному акту отраженья.

   Стихотворение это – сам глагол, который Анатолий Передреев просто выдохнул… Так он органичен в лёгкой и прозрачной ткани стиха, проникновенной и совершенной в своей чеканной простоте. Но есть простота примитива, и есть простота таланта и гения. Есть простота графомана и простота мастера. Второе – предел устремлений всех поэтов. Предел, к которому наш земляк Анатолий Передреев подобрался очень близко.

   В последние годы жизни Анатолия Передреева (1980-е) я училась в Литинституте и, как тогда водилось, часто хаживала в Центральный дом литератора. В те времена в «предбаннике» ресторана ЦДЛ – небольшом буфетном зальчике – вечерами часто видела столик, за которым сидела выпивающая братия с малоразговорчивым Анатолием Передреевым в центре, но никогда не подходила к хмельной компании, пила кофе за соседним столиком. Как говорится, «ноль внимания, фунт презрения»: что подумают о молодой женщине мужики, если подсаживаться к ним?! Да и неинтересна мне была пьянка. В моих суровых исканиях ей не было места. Если бы я знала, что Передреев родом из моих краёв, - все же решилась бы перекинуться с ним земляческим приветствием. Но Бог не дал мне тогда такого знания и не свёл нас. А потом оказалось поздно. Когда я всерьёз вчиталась в тонкозвучные стихи земляка и задумалась над внешне переменчивой, но в глубине укоренённо-русской жизнью поэта, его уже не было с нами…

   Как это ни парадоксально, жизнь и литературная биография одного из замечательных русских поэтов ХХ века – Анатолия Константиновича Передреева (1932-1987) – до сих пор неизвестна.

Фамилия Передреев «говорящая». И немало. Происходит от существовавшего в ХVI веке на Руси слова «передорщик», обозначавшего редкую профессию переписчика, а также печатника книг. Это значит, что предки Передреева из века в век, из поколения в поколение были грамотными людьми. Можно предположить, что как многие честно служившие России, они вошли во дворянство. В какое-то неблагоприятное время старшие в роде погибли, малолетние дети были отданы в один из приютов, организованных ещё императрицей, супругой Павла I, в святом миропомазании Марией Фёдоровной (1759-1828). Она создала в России ряд благотворительных и воспитательных (главным образом дворянских) заведений («Мариинское ведомство»), среди них - мариинские женские гимназии, больницы, приюты. Дворянских детей-сирот, чьи родители рано умерли, погибли в сражениях, стали жертвами эпидемий и проч., воспитывали, обучали в мариинских приютах, после совершеннолетия заботились об их судьбе. Государство безвозмездно выделяло им земли для доброго хозяйствования и кормления. Мария Фёдоровна, среди прочих, добилась для приютских выпускников земель Мариинской волости Саратовской губернии. Здесь она учредила сёла по православным именам своих десятерых детей: Константиновка, Михайловка, Марьевка… Центр Мариинской волости - Николаевский Городок основан в 1829 году по распоряжению Николая I. Сёла быстро обрастали деревнями, такими как Новый Сокур .

Юноши и девушки, переселившись сюда вольными фермерами (как потомки дворянских родов никогда не были крепостными), переженились по взаимной склонности и жили дружно. Они уже не были одиноки и обездолены. Прекрасная земля, окормлённая своими новыми поселенцами и любимая ими, воздавала сторицей.

Таким же путём сюда, вероятно, попали в ХIХ веке и Передреевы. Здесь, на благодатной почве они прижились; семьи, имевшие до 10 детей, разрослись так, что в бывшем Николаевском городке и в окрестных деревнях их нынче сотни, иные разъехались по области, по России, в Саратове живёт немало Передреевых, которые меж собой в родстве. Разумеется, после нескольких поколений, трудившихся на земле, они ощущали себя коренными крестьянами.

Передреевы и в ХХ веке, случалось, переженивались меж собой. Так отец поэта Константин Васильевич (1892-1976), женился на Дарье Фёдоровне (I898-I979), урождённой Передреевой же. Родство супругов было невосстановимо дальнее, однако, души оказались родными.

--------------------

¹Место рождения Анатолия Передреева - Новый Сокур («сокур», «сокорь» - так называли местные жители дерево осокорь) в Татищевском районе Саратовской области (Старый Сокур в сборнике «Судьба» и других изданиях назван ошибочно). Деревня Новый Сокур  - увы! - в шестидесятые годы оказалась «неперспективной», расформировалась и ныне исчезла с лица земли, как и дом, где родился Передреев, и могилы его пращуров. А село Николаевский Городок, в Никольском соборе которого Анатолий был крещён, называется теперь Октябрьский Городок.

______________

Дом деда (по отцу) Василия, где родился поэт, был небольшой, на три окна, печка, сени - как у всех в округе. Накануне вынужденного исхода из родного дома семью поэта (шестого ребенка, которому тогда, в 1933-м, было меньше года) посетил комбедовец-пьяница и стал требовать четверть самогона. Константин Васильевич возмутился: «Где я тебе возьму?! Я же не гоню самогон!» Комбедовец пригрозил, что вскоре придёт с уполномоченным и опишет их хозяйство, то есть попросту объявит кулаками (хотя они были крепкими середняками). Константин Васильевич знал, что это не просто угрозы, собрал пожитки и увёл семью от беды. Бежали они ночью по степи на железнодорожную станцию.

Семья поэта из семи человек (Анатолий – младший) поехала в русский город Грозный (крепость Грозная была основана генералом Ермоловым для борьбы с чеченцами в 19 веке). По дороге к ним подсели «добросердечные» попутчики. Быстро узнали их историю, сочувствовали, жалели, заботливо помогали… А когда доверчивая семья вышла из купе - обещали посторожить вещички и малыша, лежавшего на нижней полке Анатолия. Вернувшись, Передреевы увидели, что ловкие «профессионалы» их обворовали. Маленький Анатолий лежал голый на голой полке, все вещи исчезли. И приехали они в Грозный - в чём были. Слово «беженцы» тогда еще не вошло в моду, как и понятие «статус». Чаще беженцы этот свой «статус» тщательно скрывали.

Мы нынче уже привыкли к тому, что беженцы «бегут» из Грозного. Почему же тогда, в 1933-м, семья Передреевых поехала именно  в  Грозный?

Этот выбор разъяснила Мария Фёдоровна Алексеева (урождённая Передреева), жившая в Саратове, тётка поэта по матери, проще говоря, родная сестра его мамы - Дарьи Фёдоровны. Брат отца матери Анатолия был военный, подполковник царской армии, служил на железной дороге в Грозном (тогда русском военном объекте). В отпуск он постоянно приезжал в Новый Сокур к своим. В итоге женился на подруге Ольги Фёдоровны Передреевой - старшей сестры матери Анатолия. И увёз её на Кавказ. Подруга скучала на чужбине, писала, приглашала в гости, а когда Ольга Фёдоровна оказалась в гостях в Грозном, - вышла там замуж за железнодорожника. Все они были русские.

Вот к этой-то сестре мамы и приехали Передреевы в саманный дом на две комнаты на окраине Грозного, заняв всемером одну комнату. Так пережили год, а на второй – всем «колхозом» родни и друзей построили неподалёку новый саманный дом, также на две комнаты на улице Шатоевской, позже - Сталинградской, а потом – Хрусталева 111, где прожили сорок лет. Этому дому посвящено стихотворение «Отчий дом»:

   В этом доме думают, гадают

   Обо мне мои отец и мать…

   В этом доме ждет меня годами

   Прибранная, чистая кровать…

   Стар отец, и мать совсем седая…

   Глохнут дни под низким потолком…

   Почему же все-таки я счастлив

   Всякий раз, как думаю о нем?!…

Здесь родились еще двое детей - Борис и Валентина. Всего Передреевых было  семь  братьев: Виктор (1920-1941); Михаил (1922-1997); Александр (1923-1943); Илья (1926-1944); Иван (1928-1928); Анатолий (1932-1987); Борис (род. 1937), живёт в Энгельсском районе Саратовской области; и сестра Валентина (род. 1940), живёт в Ставрополе.

Виктор и Михаил были офицерами, окончили Астраханское военное училище. Трое братьев - Виктор (ему посвящено «Воспоминание о старшем брате»), Александр, Илья погибли на войне. Об этом Анатолий написал одно из первых стихотворений «Три старших брата было у меня…» (1958), и напечатано оно первым:

Три старших брата было у меня…

От них остались только имена.

Остались три портрета

на стене,

убиты братья на большой войне… - 

а также стихотворение «Сон матери» («И входят в дом её живые дети, встают над нею три богатыря»). Надо сказать, что все Передреевы были высокими, статными, голубоглазыми, русоволосыми: настоящими богатырями из сказок Русской Земли.

Брат Михаил вернулся с войны без ног. О нём – «Баллада о безногом сапожнике», опубликованная в «Литературной газете» и сделавшая Передреева известным на всю страну. О брате же можно было написать не только балладу, но драму или трагедию, а роман уж точно.

Уйдя на фронт прямо из военного училища, Михаил Передреев попал в окружение под Киевом. Девятнадцатилетний лейтенант командовал бронепоездом. Долго сдерживал атаковавшего врага, прикрывая своих отступавших бойцов. Но бронепоезд все же подбили… Выбрался ночью, пришёл в ближайшее украинское село, попросился переночевать к одному старику… Наутро, когда Михаил, раздевшись до пояса, умывался, старик залюбовался на красивого породистого хлопца, пожалел его: «Оставайся у меня, запишу как сына, переждёшь войну, а там видно будет…». Но русский офицер не мог отсиживаться дезертиром: «Я не так воспитан, дед!» - ответил он. Пробрался к своим. Вывел из окружения еще 22 бойца. Особисты проверили вышедших и, убедившись, что они не лгут, снова зачислили их в строй.

Тут же Михаил попал в бой, где был ранен в ноги. Отступавшие под огромным натиском наши войска оставили раненых на снегу на поле боя (уносить их было просто некому). Его подобрали немцы. Вместе с другими пленными бросили в крестьянский табачный сарай. Благодаря тому, что Михаил упал прямо у дверей, а может, еще и потому, что все Передреевы красивые мужчины, - он выжил. Одна украинка - Мария - носила ему еду. Немцы, видя, что у пленного начинается гангрена, переместили его в госпиталь. Сделали операцию – ампутировали ноги, но гангрена продолжала распространяться… Пилили еще два раза, пока не остановили заражение. Долго лежал в госпитале, где лечили отменно, употребляя все достижения тогдашней европейской медицинской науки. Даже привезли ему из Германии высококачественные протезы, изготовленные индивидуально (он на них потом бежал, а дома - ездил на велосипеде и мотоцикле). Пунктуальные врачи выполнили свой профессиональный долг, а когда пациент выздоровел, вышвырнули его за ворота больницы.

Его взяла к себе Мария. Михаил страдал. Страдал оттого что оказался в плену, в неизвестности, висевшей над ним дамокловым мечом, и оттого, что теперь он - калека. Даже если освободится, - как жить?! Как выжить?! И он решил научиться такому ремеслу, где можно действовать только руками. Хотя самозабвенно любил технику, скорости, движение, - начал обучаться сапожному мастерству (и усидчивости!), понимая, что это может его прокормить. Сам без ног, он шил и ремонтировал обувь другим.

Когда немцы отступали, им был дан приказ: ликвидировать военно-пленных. Об этом приказе знали, и Михаил успел убежать за реку, где на кладбище Марией заранее был приготовлен схрон с запасами необходимого. Там провёл три дня. Пришла передовая часть, офицер-особист проверил его, поблагодарил, дал двуколку и отправил домой. Так он въехал в Грозный на паре вороных.

Потом работал сапожником. Кормил всю семью. Вскоре женился на соседке Евгении Алексеевне Саломатиной, у них родилась дочь Галина. На Украине Мария ждала его, у неё тоже родилась дочь. Михаил порывался съездить туда, но жена не пустила, проявив невиданную твёрдость: она боялась потерять мужа. Михаил писал стихи «для себя», иногда читал их братьям Анатолию и Борису. Анатолий порой сам перечитывал черновые наброски брата. Может семейные занятия поэзией и подтолкнули его впоследствии к собственному творчеству.

В 1956 году начали возвращаться назад выселенные Сталиным чеченцы. Они вели себя нагло, агрессивно. Многие русские мужчины погибли на войне, в Грозном оставались лишь женщины, калеки и молодёжь. Чеченцы же, наоборот, после войны быстро размножились и буквально подавляли русское население. В Грозном стало неуютно. Уже в это время многие, у кого было куда, уехали. Не сразу, но Михаил тоже переехал к дочери в Ленинград, где дожил свою жизнь.

На первый взгляд, кажется, подробности можно и опустить, но хочется, чтобы читатели прониклись атмосферой времени, атмосферой семьи, в которой формировался поэт. А он её очень любил. Мало поэтов, как Анатолий Передреев, детально описали семью, дом, родину, - конкретную, а не абстрактную. И сделал он это тепло и пронзительно ощутимо. В.Кожинов назвал выкристаллизовавшийся таким образом стиль «свежестью и… обаянием, которые нельзя воспроизвести вторично». А композитор, написавший более десятка песен на стихи Анатолия, Александр Васин, сказал, что в его поэзии много живизны.

Однако мы забегаем вперёд.

В Грозном семья Передреевых жила небогато, но дружно. Мама воспитывала детей (кстати, она была мать-героиня, награждена «Медалью материнства» II степени) и вела хозяйство. Немало хороших строк Анатолий посвятил матери.

Завораживало его душу таинство общения матери с Богом:

Я вижу, как заперла двери, 

как свет погасила она

и шепчет молитву, и верит, 

что Богу молитва слышна.

* * * 

И одиноко и убого 

лампада робкая горит, 

и мать с иконным, плоским Богом,

с безмолвным Богом говорит.

Может быть, именно благодаря молитвам матери, семья, хотя и не в полном составе, но выжила, и Анатолию Бог даровал удачи. А сколько русских семей в это время сгинуло бесследно!

Кстати, после войны, узнав, что дают пенсию за погибших сыновей, Дарья Фёдоровна пошла в Собес и «оформила» пенсию, составившую 17 рублей. Так оценило тогда государство трёх погибших ее сыновей и одного - инвалида войны.

Отец, Константин Васильевич, славился благородством и трудолюбием, работал на железной дороге промывальшиком-пропарщиком цистерн в вагонном депо, а поскольку он грамотный (ещё в царской армии был писарем), то вскоре стал мастером промывочно-пропарочного цеха. Но и зарплаты мастера на такую семью не хватало. Поэтому в 12 км от Грозного, на станции (потом район Грозного) Примыкание, он с семьёй обрабатывал 4 огорода: на одном – кукуруза, на других – картофель, овощи. Все дети работали на этих огородах, понимая, что иначе не выжить.

В Грозном Анатолий по 1946 год учился (всегда хорошо и легко) в неполной средней (семилетней) школе №5. Сестра Валентина вспоминает: после войны она опоздала с оформлением в первый класс на неделю. Все 10 (сколько детей рождалось до войны!) первых классов этой школы были переполнены. Валентину отказывались брать. Но одна старая учительница, узнав, что она Передреева и сестра Анатолия, сказала: «Какой умный мальчик Ваш братик!»… И взяла Валентину к себе в класс только за то, что она – сестра Анатолия. В 1950 Передреев окончил 10 классов средней школы рабочей молодежи №6. Одновременно посещал курсы шофёров и крановщиков. В 1951-1952 годах работал на автобазе «Грознефть» крановщиком крана АК-5, шофёром.

После школы хотелось продолжить образование, но в Грозном выбор учебных заведений небольшой - Нефтяной и Педагогический институты. Пошёл в Нефтяной. В 1952-1953 годах учился там, пока не попал в мотоциклетную аварию. Пролежал несколько месяцев в больнице, и… передумал оставаться в вузе, чуждом его душе. Ему было 20 лет. 0н мечтал о литературе.

Передреев, как и многие тогда, был помимо желания выдавлен из деревни, оторван от корней, но - дитя окраин (на окраинах он жил в Грозном, Саратове, Москве) - не стал рафинированным горожанином. Позже, учась в Литинституте, в 1964 году он написал стихотво¬рение «Окраина». Многие знавшие Передреева литераторы согласны с мыслью В.Кожинова: Передреев написал программные стихи, прозвучавшие как  манифест  поколения, чья молодость пришлась на 50-е-60-е годы: «И города из нас не получилось, и навсегда утрачено село». Анатолий Передреев творил ещё в то время, когда общество было способно оценить стихи, выражавшие сокровенные настроения большинства людей.

Провиденье часто приходит к настоящему поэту. Николай Рубцов и Анатолий Передреев, жившие в одном времени, увидели и отразили Россию второй половины ХХ века с двух сторон, Рубцов считал: «Мать России целой – деревушка». Именно отсюда черпала людские ресурсы страна, отдавая их для молохов войны, строек коммунизма, освоения целинных земель, для растущих промышленных центров. Рубцов с болью описывал опустевшие русские деревни и сёла, где оставались одни старики, сторожащие обветшалые дома с пожелтевшими фотографиями некогда обширной родни на стенах; повалившиеся сараюшки; покосившиеся заборы. Сёла обезлюдели, одичали, а иные - исчезли с лица земли (как Новый Сокур).

Передреев  увидел Россию, перетекавшую из сёл в города и большие посёлки. Разросшиеся окраины городов поглотили теперь кажущиеся мизерными центры. И это новое пространство стало становым хребтом России. В «окраинной» провинции люди ещё не научились жить по жёст-кому холодному ритму мегаполисов, ещё селились большими семьями с отцами-матерями, дедами… Ещё несли в душе свежесть, чистоту полей, тонкие этические законы предков, создавали свой стиль жизни.

Взрастив свои акаций и вишни, 

Ушла в себя и думаешь сама,

Зачем ты понастроила жилища,

Которые ни избы, ни дома?!

Как будто бы под сенью этих вишен,

Под каждым этим низким потолком

Ты собиралась только выжить, выжить,

А жить ты думала, потом…

После смерти поэта в Сибири и в Саратове (1992-1998) выходили газеты с одинаковым названием «Окраина». Понятие это, по-новому сформулированное Анатолием Передреевым, оказалось актуально и близко современникам.

Каждое лето (за исключением военных) Анатолий с матерью приезжали на родину в Саратов, и каждое лето они шли пешком от станции до деревни Новый Сокур. Там жила их многочисленная родня. И деревенские петухи запали ему в душу, и пение жаворонка, и туман в логу, и длинная степная дорога, которая помогла постигать пространства равнинной  родины. Позже, когда Анатолий писал о Рубцове, он со знанием дела отметил: «Такое «проездом» не скажешь, надо «идти» пешком». Анатолий при виде родных мест говорил: «Мама, какая у нас земля красивая! Какая красивая деревня!» Одно из автобиографичных стихотворений Передреева о своей родине – «Воспоминание о селе»:

…Там никого, 

ни деда и ни бабки 

нет у меня, 

ни отчего двора...

Забыв о том, как сеяли и жали,

давным-давно

мои отец и мать

из деревеньки этой

убежали, 

едва-едва успели убежать. 

Тогда в деревне 

начиналась смута,

и с правдой перемешивалась ложь, 

кому-то захотелось слишком круто

судьбу крестьян 

перемолоть как рожь…

Именно это стихотворение Передреев закончил выводом-формулой, которая составляла его кредо: «…РУССКОМУ ПОЭТУ НУЖНА ЗЕМЛЯ И РОДИНА НУЖНА». Позже, когда делал переводы из Межелайтиса, он снова мысленно вернулся к своей деревне:

Вы ошиблись, ошиблись, ошиблись…

Не ослепят меня города,

мне светлей та изба на отшибе,

что в глаза мне вросла навсегда… 

И деревня, и лес, и опушка… 

Первый шаг мой по этой земле… 

Там живёт золотая кукушка, 

много лет куковавшая мне…

Родина – вечный источник вдохновения. Хотя Передреев знал: «Ничего не обещано мне, не завещано здесь ничего». Об этих краях стихи «Равнина», «Нет, бедность знаю не со слов я…» («За мной идёт сквозь мор и глад моя большая родословная, клеймлённая огнём заплат…»). Он опирался на свою родословную интуитивно, подробно и не зная её. Мысленно Анатолий Передреев вечно шёл по родной равнине к деревне, где родился. Путь к родине - тема многих его стихов. В воображении он даже на самолёте кружит над своей низенькой избой.

   Принимай меня, как сына,

   Под листву и гром…

   Родина моя, равнина,

   Необъятный дом!…

   Множество стихотворений пронизаны тоской по родине детства и юности: «Дома» («Заболев по родимым краям…»), «Отчий дом», «Я пройду тихонько вдоль заборов…», «Свети, как прежде, надо мною…», «Пускай закружат времена…», «Зачем ты снова, как с повинной, у всей округи на виду…», «Спустя двадцать лет» («Это взгорье… Этот мир просторный…») и, наконец, в 1985 году, за два года до смерти, произнесено слово-название «Ностальгия», кратко и точно обозначавшее состояние души поэта, её стон:

              …Другие меня окружили

               И ночи и дни навсегда,

               Другие меня закружили

               Дороги, края, города.

               В какую я впутался спешку,

               В какие объятья попал,

               И как я, под чью-то усмешку,

               Душою ещё не пропал?!

               Я с вами, конечно, я с вами,

               Другого пути не дано.

               Одно у нас время и знамя,

               И небо над нами одно.

               И в той же безудержной страсти

               Я в грохоте дней колесю…

               Но помню, как тихое «здрасьте»

               На улицу слышалось всю…

               Где все узнавали друг друга,

               Где радость на всех и беда…

               Моя золотая округа,

               Святая моя лебеда!

   По словам знавшего Передреева критика В.Бондаренко: «До конца жизни он оставался свидетелем трагедии русской деревни, уже по той причине, что был выброшен из неё в годы самого Великого перелома. Его поэзия о деревне – это поэзия глубинного родового воспоминания. Поэзия депортированного русского о былом родном доме». Только знающий трагедию семьи Передреева поймёт всю горечь строк о потерянной родине, где всё дышит красотой.

            Ещё струна натянута до боли,

            Ещё душе так непомерно жаль

            Той красоты, рождённой в чистом поле,

            Печали той, которой дышит даль…

   В принципе Анатолию Пердрееву были чужды всякие призывы. Нигде в его поэзии их нет. Тем мучительнее осознавать, что уже за два года до смерти его душевное состояние было «на взводе». Если в стихотворении «Баня Белова» (по-хорошему завидуя Белову, что у него есть «свой деревенский, единственный кров», и «может ещё так глазами сиять Анфиса Ивановна, Васина мать…», и есть у него «родительский дом») Передреев – единственный раз! – с болью разразился призывами:

             Доколе копить ей в полях своих грусть,

             Пора собирать деревенскую Русь!…

             Пора! – это времени слышно веленье –

             Увидеть деревне своё возрожденье.

В 1954 году младший брат Анатолия Борис окончил школу, и они вместе отправились в Саратов, где были около десятка высших учебных заведений и возможность остановиться у родни. Остановились у дяди Лёни - Алексея Васильевича Передреева, - любимого брата отца, жившего за Сенным рынком в Первом Пугачёвском посёлке, 10-а, в собственном доме. Борис поступил в Автодорожный институт, Анато¬лий - в Саратовский университет на филфак (заочное отделение). Как известно, на заочном можно учиться, а жить и работать - где угодно. Борис остался в Саратове, Анатолий завербовался на строительство жилых домов в Москву, в Сталинский район. Работал недолго, так как вскоре был призван в армию. Все события - поступление в университет, стройка в Москве, призыв в армию - произошли в сжатый срок, в сентябре-октябре 1954.

Во время службы в армии (в Чехословакии; близ Барановичей; в разных лётных частях; в одном из батальонов аэродромного обслуживания) состоялось событие, никем из родни и друзей незамеченное, но в корне перевернувшее дальнейшую жизнь Анатолия Передреева: он начал сочинять стихи. Вдали от дома, близких делился мыслями и чувствами с белым листом. Из автобиографии: «Хотя к поэзии меня влекло с ранних лет, стихи я начал писать довольно поздно. Первое стихотворение я написал, когда мне было уже 23 года. И в дальнейшем писал очень мало, и, как видел сам, плохо». Есть предположение, что в стихах себя он пробовал ещё раньше. Друг Передреева Р.П.Подунов вспоминает, что уже на день рождения в 1953 году Анатолий подарил ему стихи. Но это, видимо, были слабые «датские» (написанные к датам) вирши, он сам понимал их наивность. Ранние стихи до нас не дошли.

У Анатолия была первая любовь - Дина Арбузова (училась в Астраханском мединституте). Увы - пока он был в армии, Дина вышла замуж. Он посвятил ей стихотворение «Голубой велосипед» («Мы были взрослые и дети…//В звонок отчаянно звоня,//На голубом велосипеде ты уезжала от меня…»). Позже Дина разошлась со своим мужем, вернулась в Грозный с ребёнком. Они встречались. Анатолий трогательно заботился о дочери Дины. Но уже ничего не «склеилось»…

После демобилизации Анатолий приехал снова в Саратов, где учился его брат Борис, продолжил учёбу на заочном отделении филфака и устроился на работу на метизный (сокр. «металлические изделия»: гвозди, болты, ножи, пилы и т.д.) Завод им. В.И.Ленина Саратовского Совнархоза, который производил металлические изделия, а большей частью - в несметных количествах - колючую проволоку для лагерей и других нужд Совнархоза. Дата приёма - 18 сентября 1957, первая должность - ученик подручного в оцинковальном цехе, через два месяца - подручный оцинковальщика… Какая тяжёлая работа на вредном производстве! Какие скучные должности! Но столь унылое однообразие работяжьего бытия он сумел Божьим даром поэта перелить в одно из самых оптимистических стихов:

Я жил свободно и открыто. 

Я делал чистые дела. 

И производственная крыша 

Над головой моей плыла…

Передреев умел тонко написать о будничной работе, точно, детализированно, и, в то же время, поэтично. Человек советского времени – он не причастен к его «лозунгам», ни разу не выдал стихов о Ленине, в отличие от евтушенок-вознесенских-рождественских, постоянно облизывавших мёртвого вождя «шершавым языком плаката».

Анатолий внёс в поэзию свежую струю: непринуждённость вдохновенья, размах раскованности, не переходившей, однако, тонкие невидимые пределы этического. Он умел быть усердным тружеником, и если не задерживался долго на должностях слесаря, шофёра, бетонщика, то только потому, что это не его предназначение. Предназначенные ему Богом труды ждали впереди.

В Саратове он написал несколько стихотворений, удавшихся лучше прежних, с большим напором жизнерадостности. Он отнёс подборку в областную газету «Коммунист», где стихи понравились литсотруднику (тогда нештатному; он работал в газете «Заря молодёжи», позже перешёл в штат «Коммуниста») В.Ф.Бойко. На счастье Передреева, это был истинный ценитель поэзии, и 7 июня 1959 года в №132 (1947) вышла первая подборка, называвшая¬ся «Доброго пути! Стихи Анатолия Передреева». Стихи «Три старших брата было у меня…», «Щель», «В лесу» - ознаменовали рождение оригинального поэта, появившегося сразу, без «черновиков». 

17 декабря 1958 года Анатолий уволился с метизного завода. Привлекала романтика, да и заработки на строительстве Братской ГЭС. В июле 1959 выехал в Сибирь вместе с другом по Грозному В.Дробышевым, по дороге остановились в Москве и передали стихи Анатолия Б.Слуцкому, а тот переадресовал их Н.Асееву. 7 августа 1959 Передреев зачислен бетонщиком на Братскгэсстрой. В это время в Москве в «Литературной газете» от 9 июля 1959 года в № 85 (4051) вышла вторая подборка стихов поэта, называвшаяся в точности, как и первая, но напутствие подписано Ник. Асеевым. В неё вошли «Три старших брата…», «Четвёртый брат» (краткий вариант «Баллады о безногом сапожнике»), «Работа» («И день и ночь грохочут поезда…»). Не прошло и месяца, как поэт был переведён (1 сентября) в редакцию газеты «Огни Ангары» на должность литсотрудника (две подборки в крупных газетах способствовали этому), где проработал по 1 февраля 1960-го. За четыре месяца работы в газете опубликованы пятнадцать очерков о строительстве и строителях Братской ГЭС, стихотворения «В лесу», «Про ямщика», «Каждое утро».

Позже, 20 июня 1960-го, в характеристике, предназначенной для поступления в Литинститут, редактор газеты «Огни Ангары» М.Савенко (в советском духе) написал, что Передреев «добросовестный, исполнительный,… выступил со своими стихами, организовал несколько «Литстраниц», привлёк к работе молодых строителей, пробующих себя в поэтическом творчестве, рецензировал их стихи».

Расставшись с «Отняли Ангары», Передреев отправил стихи на конкурс Литинститут. До начала экзаменов устроился ненадолго - с 6 апреля по 15 июня 1960 года - слесарем-монтажником 5 разряда в Братское монтажное управление Гидромонтаж Министерства электростанций СССР.

Наконец - Литинститут! Сдал все экзамены на «хорошо». Попал в семинар А.А.Коваленкова. В автобиографии 25 нюня 1960 года он писал: «…Я мечтал поступить в Литературный институт имени Горького, однако не решался попытаться сделать это, так как не был уверен, что у меня есть основания считать поэзию делом всей своей жизни… Чувствую как мне не хватает культуры - общей, поэтической. Этот недостаток я думаю ликвидировать в Литинституте…».

Учёба в Литинституте - наиболее освещённая сторона жизни поэта. Не стоит останавливаться на этом времени. Он жил в общежитии Литинститута, имел много друзей, почитателей (да и собутыльников). Учился хорошо (я просматривала зачётку), но за пропуск занятий несколько раз лишался стипендии, имел выговоры за пьянку в общежитии и за то, что провёл туда девушку.

Я сама окончила заочное отделение филфака Саратовского университета (1970-1976) и Литинститут (1980-1986), оба диплома на «отлично». Так что могу сказать с уверенностью: я знаю разницу меж этими учебными заведениями. СГУ тогда можно было считать 11, 12, 13… классами (но уже с филологическим уклоном) советской школы. Там - строгий формализм, академичность, много языковых базовых дисциплин, где доминирует зубрёжка правил. Кроме иностранного - латынь, старославянский, древнерусский (историческая грамматика русского языка), диалектология, введение в языкознание. История литератур политизирована, немало общественных дисциплин. В итоге (особенно поэту!) учиться скучновато и тяжело. Я, так же, как и Передреев, к концу в университете устала от этого занудства. Просто у меня оказалось больше терпения. А главное: зная о существовании Литинститута, не подозревала, что он доступен и для меня. Издалека провинции казалось, что там учатся полубоги. Иначе бы я, как и Передреев, устремилась туда раньше. Основная перспектива выпускников университета – учитель в школе (часто районной или сельской). Редко – филологическая наука или журналистика. Всё это Передрееву было чуждо не менее чем баранка авто или работа слесаря-монтажника.

Литинститут расширял кругозор и круг общения, большие возможности открывала в этом плане и Москва. Никакой муштры (хотя дисциплину требовали)! На экзаменах ценилось не заучивание, а понимание и оригинальная оценка произведений классики. История литератур доминировала над языковыми дисциплинами. Лекции иных блестящих преподавателей превращались в театральные выступления с аплодисментами в конце. «Семинары»,… споры о поэзии, литературе продолжались и в общежитии. Хорошая филологическая подготовка Передреева делала учёбу в Литинституте лёгкой, а творческие дни были вообще праздником души. Хотя и большим переживанием - тоже.

Добрая половина стихов, созданных Передреевым, написана в литинститутские годы (1960-1965). В эти годы были публикации в журналах: «Знамя», «Октябрь», «Новый мир», «Юность», «Молодая гвардия»; вышел первый сборник «Судьба». Анатолий проходил дипломную практику в журнале «Знамя», где потом заведовал отделом поэзии. Практика шла с 7 февраля по 1 июля 1964 года, он оставался в этом журнале, по его собственным словам, по февраль 1965-го. 22 апреля 1965 года он защитил диплом на «отлично».

После Литинститута вернулся в Грозный и начал готовить документы для вступления в Союз писателей. В те времена - процедура долгая (1968-1973) и сложная. Просил квартиру у местной власти. Параллельно - делал переводы, написал для журнала «Октябрь» статью о поэзии «Читая русских поэтов». Вскоре был принят в Союз на местном уровне.

С 1960 года по начало 1970 он постоянно курсировал из Москвы в Грозный и обратно. В одной из таких поездок (в 1963) познакомился с чеченкой Шемой («крестовой дикаркой», по его словам). Шема Алиевна Альтимирова (род. в 1940), была проводницей, затем официанткой в поезде «Махачкала–Москва». Анатолий, видно, не стремился как можно скорее связать себя с Шемой. Он медлил, сомневался… У Шемы, по словам сестры Анатолия Валентины, уже были дети. Когда в 1968 родилась дочь Лена, Шема и Анатолий поженились (в 1968) в Грозном.

С 3 октября 1968 года Передреев - член редколлегии журнала «Наш современник».

Анатолий Передреев прожил на Кавказе около 40 лет, полюбил его, посвятил ему много стихов, хотя с оговоркой: «По рожденью и по крови я не твой, Кавказ!»… И надо же такому случиться, - в то самое время, когда он окончательно понял: «Я не твой, Кавказ!», и уже думал: как бы переселиться в Москву, - Чечня вошла в его судьбу с тыла в образе женщины.

Не всем нравилась Шема. Мама была против того, чтобы он женился на чеченке. Возможно, иногда и самому Анатолию в ней не всё нравилось, но факт оставался фактом: он женился по любви, приняв самостоятельное решение, он заботился о семье, посвящал Шеме стихи:

К скале прислонившись отвесной, 

я видел, 

внизу подо мной

дышала холодная бездна, 

ходила волна за волной…

Но с детским восторгом во взоре, 

забыв обо мне и себе, 

бежала ты  к  морю, 

и море 

бежало навстречу тебе! 

Он предугадал, что эта связь будет «до последних дней». Нигде не сказано, что стихотворение «Среди всех в чём-нибудь виноватых…» посвящено Шеме, но в нём Анатолий формулирует всю, не сразу видимую ценность любимой женщины, обнажает сакральные нити, связывающие его с ней:

Объяснялся словами со всеми,

а молчанием – только с тобой… 

* * *

Но когда я тебя обнимаю,

как тебя лишь умею обнять,

в этой жизни я всё понимаю,

всё, чего невозможно понять!

Хотя тут же Анатолий гасит радость счастья какими-то гложущими душу сомнениями: «Зрачки твоих глаз диковатых для меня непонятней чужих…» Иногда он удивляется: «…Боже, что свело на земле этой нас?!» Вот и догадайтесь тут: чего было больше в их связи с Шемой - любви, или «крестовой» - карточной судьбы?! Взрывной, экспрессивный характер Шемы, её словесный зуд («Комары… Шема…» - из воспоминаний Ст.Куняева) были постоянным семейным фоном, привычным, понятным и принимаемым Передреевым как неизбежное. Сохранилось письмо этой поры – осени 1970 года – из Грозного в Москву супругам Кожиновым: «Вадим и Лена! Милые друзья! …Доехал я еле-еле. Оголтелое нац. меньшинство сотрясало вагоны. Нет ничего отвратительнее скопища пьяных горных орлов. В ресторане я каким-то чудом спасся от нескольких клювов. Доехал под охраной пограничной овчарки из соседнего купе. Леночка кинулась мне на шею и дня два не показывала мне шиш. Шема тоже. Сейчас всё потихоньку становится на своё место. Здесь сейчас солнечно, хотя пыльно и грязно – долго шли дожди. Показываются (в моём окне) горы, не имеющие ничего общего с равниной. Магомет отложил своё юбилейное безобразие на декабрь. Но это не мешает вам приехать. Горы стоят неколебимо… Ваш Толя». А 26 января 1971 года он пишет из Грозного Софье Александровне Гладышевой: «Шема по-прежнему сходит с ума и делает всё возможное, чтобы я не работал. Между нами говоря, мне-то и не очень хочется. Соня, Соня, пока я писал тебе, принесли газету. Умер Коля Рубцов…». Относительно Рубцова Николай Николаевич Котенко (1937-1998), однокурсник А.Передреева (по его словам, «бескомпомиссного человека»), поэт и критик, (автор рецензии на книгу «Лебедь у дороги» «Имя друга в скорбном ряду», журнал «Москва», № 7, 1991) вспоминает: «Передреев с Рубцовым были неразлучны во все институтские годы. Передреев знал и читал при первом удобном случае – и до последних своих дней – стихи Рубцова, а тот, в свою очередь, грудью вставал на защиту друга при любом посягательстве, даже при малейшем сомнении в его талантливости». Горе Передреева было неизбывным…

В начале 1970-х Передреев ещё счастливо жил с семьёй в Грозном.

В Союз писателей окончательно был принят 4 апреля 1973 года. Покровители помогли получить квартиру вначале в Московской области - в Электростали, затем в Москве на Волгоградском проспекте, а потом на Хорошевском шоссе - последнем пристанище в этой жизни. С 18 апреля 1973 года Передреев принят в Московское отделение СП РСФСР «в связи с переездом на постоянное жительство в Москву», в это время к нему приехала семья.

После окончания Литинститута наступила пора чисто творческого труда, которому Передреев отдался самозабвенно. Писал стихи, размышления о поэзии, рецензии, переводил, редактировал. Всего у него вышло при жизни 5 сборников, венчавших 28 лет литературной деятельности: «Судьба» (М., 1964), «Равнина» (М., 1971), «Возвращение» (М., 1972), «Дорога в Шемаху» (Баку, 1981), «Стихотворения» (М., 1986) и один «День поэзии», где он был главным редактором (1981). После его смерти вышли «Любовь на окраине» (М., 1988); наиболее полный сборник «Лебедь у дороги» (М., 1990, изданный «Современником», с предисловием В.Белова); «День русской поэзии. Анатолий Передреев» (М., 1992, издатель В.Байбаков); «Разбуди эту землю, весна» (М., 1996, издатель А.Парпара); «Спой мне, море. Стихотворения и письма. Семейный фотоальбом. Воспоминания о поэте. Песни и романсы» (М., «Студия», 2010, издатель, составитель и редактор А.Н.Васин-Макаров, подготовил материалы и ряд комментариев Ф.Романов).

Передреев активно переводил. Он перевёл на русский более сорока поэтов (из Прибалтики, Средней Азии, с Кавказа), у иных переведено по две-три книжки. Разве это не колоссальный труд?!

Его переводы обладают всеми достоинствами авторских текстов еще и потому, что, как уверяет брат его Борис, Анатолий никогда не брался за перевод заведомо слабого поэта (отказывал жёстко) и никогда не переводил тех стихов, которые ему были не близки. Давно пора изъять из разновременных сборников переводов стихи нашего русского поэта и представить перед российскими читателями.

Азербайджанец Наби Хазри за сборник стихов в переводах Передреева получил Ленинскую премию. Советским руководителям не приходило в голову, что самому поэту Анатолию Передрееву можно дать такую премию за его собственные стихи. Лишь читатели вознаграждали его беззаветной искренней любовью.

Передреев, выступив с прекрасными оригинальными стихами, понимал, что рано или поздно, если будет писать так же, - пойдёт по кругу повторений себя же и зайдёт в тупик. Нужно наращивать профессиональные мышцы. Судьба так распорядилась, что ему попались в виде подсобных (и в плане творческом и в плане денежном) материалов переводы (иным подворачивалось рецензирование, журналистика, что может быть и не лучше; В.Шукшин зарабатывал киносъёмками, где всё на нервах…). К тому же в советское время всем, кроме русских, позволяли быть национальными, самобытными. В Советском Союзе всех поэтов, кроме русских, так и называли: национальные. Эти поэты держались за родные корни. Русских же, размётанных по разным уголкам страны, часто оторванным от родного дома, от дедовских могил, спихивали в стойло унификации, «кастрированных» общечеловеческих ценностей, всячески убеждая: «наш адрес - Советский Союз», «единая общность людей - советский народ» (хотя, скажите что-нибудь по-советски… - не получится!). Каким-то непостижимым образом Передреев это осознавал, даже не отдавая себе отчёта в выборе столь необычного (в глазах eгo семьи, друзей) рода занятий как переводы. Это был побег от унификации.

Он перевёл стихи 43 поэтов.

А вечерами Анатолий Константинович приходил в ЦДЛ (почти в течение 15 лет), сидел в буфете или ресторане, пил, смотрел на всех, будто взвешивал окружающих на своих внутренних «весах» - весомости в мире литературного профессионализма и человеческой состоятельности. Часто раздражался, дерзил, а то и дрался. Алкоголь тяготил (иначе бы он не написал горькое, трагическое по своей сути, выстраданное стихотворение «Люди пьют…»). Алкоголь разрушал психику, порой провоцировал агрессивность. Эту вторую часть его рабочего дня видели все, в итоге иные сузили его «московскую» жизнь до пьянки; низвели на уровень скандала, и считали, что поэт он в прошлом, а сейчас только страдает и пьёт…

Нынешний читатель – слава Богу! – не знает такого, опускавшегося вниз Анатолия Передреева. Бытовая шелуха, грязь ушли на удобрение эпохи. Мы получили чистовик его тонкой  душевной жизни, звенящую высоту его соловьиного голоса.

До самой кончины он трудился немало. Написал прекрасные стихи о творчестве «Ты, как прежде, проснешься, поэт…», «Поэту». Он любил литературный труд и думал о нём, как это отражено в переводе из Новруза:

…И счастье я узнал на свете, 

и муку тяжкую узнал, 

и я склонился над строкою.

Я, словно раб, к столу прирос…

И во весь рост 

передо мною 

встал жизни всей моей вопрос. 

И я немедленно ответил 

всей кровью сердца моего, 

что есть 

поэзия на свете, 

а больше нету ничего!…

Да он был в это время как раб, но раб поэзии. Его же обвиняли в том, что он в рабстве у национальных поэтов, видя лишь чисто внешние атрибуты рабскости (причём с их стороны), которые не он придумал, они вечны как мир. Однако, друзья-поэты не всегда понимали его, «работавшего на других», его нерусского окружения чурались.

Он много читал - современных, зарубежных поэтов, классику, Библию. Овладел языком полемики, терминами литературной критики и теории поэзии; говоря его словами, «победил косноязычье» профессиональное. В полемике был безжалостен к «молодым», нацеленным на злободневность, политизированную поэзию. Критиковал  «скорострельный» евтушенковский стиль, иронизируя: «Стало модно впадать в «дух гражданства», который «бродит». Причём иные это делают в состоянии «меньше, чем поэт».

В статье «Читая русских поэтов» предостерегал: «Особенно удивляет меня стремление некоторых… загипнотизировать себя зарубежными поэтическими именами. Никто не сомневается в пользе знакомства с творчеством Лорки, Рильке, Аполлинера или Артюра Рембо, но щеголять образами в их духе, не усвоив глубоко собственных национальных традиций, - это заведомо обеднять себя». Он стремился разобраться «в опыте больших поэтов», причём в опыте сугубо художественном, постичь пластику, образный ряд, духовное совершенство классиков. Его раздумья над классикой обнаруживают осведомлённость, блещут профессиональным блеском.

В работе, посвящённой Рубцову, - «Мир, отражённый в душе», - он писал: «В сегодняшних сборниках стихов «шум времени» зачастую заглушает поэта. Причём, «осваивая» время, поэт часто принимает техническое чудо за поэтическое… В книге, если только она произведение души поэта, а не просто сгустки слуховой и зрительной информации, должна стоять тишина, подобная тишине глубокой чистой реки, в которой отражается окрестный мир». Он ценил несуетливость в поэзии. Вникал во всевозможные «мелочи», посвятил несколько страниц «деталям» в поэзии - «Всесильный Бог деталей».

Сергей Агальцов, редактор книги «Лебедь у дороги», писал: «О стихах Анатолий Передреев мог ярко, неподражаемо, свободно цитируя  любимых поэтов, говорить часами - в домашней беседе, по телефону, днём и ночью – когда и где угодно. Его отношение к поэзии было чисто и свято.

Требовательный к себе, к своим стихам, он мог простить другому слабую проходную строчку, не мог простить одного – душевной неискренности, фальши… «Так хочется написать что-нибудь хорошее», - любил он повторять. Дальше его притязания не простирались. По меткому замечанию одного критика, Анатолий Передреев «не написал ничего лишнего».

Предчувствия его под конец жизни обострились. Он писал о любимой дочке Леночке:

Ты ещё моя певунья, 

ты ещё моя плясунья, 

ты ещё моя, моя, 

но уже мне слышен ветер, 

что уносит всё на свете 

в неизвестные края…

Вот какие аргументы выдавал он в пользу своей неумершей поэзии! Ни одного междометия против: с ним считались все, кто понимал, что есть поэзия. При этом надо отметить, что предчувствия его в отношении своей любимой доченьки оправдались. Уже после смерти отца она вышла замуж и уехала в Италию, «в неизвестные края»…

Отец поэта умер в 1976 году. После смерти матери 21 июня 1979-го Анатолий стал круглым сиротой. Ему было 46 лет. Что значит сиротство 46-летнего мужчины, когда сиротство более 60 лет свирепствовало по всей Руси Великой?! Никто этого не заметил…

В.Белов говорил о себе: после смерти матери постигло такое горе, что три года ничего не писал. А как пережил потерю Передреев?… Горе не заглушалось и морем выпивки. Появилась бездонная пустота, в которую провалилось его любящее сердце. Сердце сына. Он был хорошим сыном, долго жил с матерью, посвятил ей немало сти¬хотворений.

Смерть матери означала и другую, не меньшую утрату - утрату той части родины, где рос и учился, имел друзей. После того, как исчезла деревня Новый Сокур, - и Грозный стал для него пепелищем, на котором только могилы отца и матери. Ничего не осталось из того, что подпитывало его душу, что привязывало её к родным корням. Корни были нещадно порублены. Менялись-заменялись Новый Сокур, Саратов, Грозный, Электросталь, Москва: улица Добролюбова, Волгоградский проспект, Хорошевское шоссе… Земля уходила из-под ног. Почва скрывалась под асфальтом. «Культурный слой» всё увеличивал отчуждающий мёртвый метраж.

В Москву с Чукотки приехал брат Борис. Он сказал: «Анатолий, может тебе ручку подарить?… Ты что-то ничего не пишешь!» Анатолий ответил с горечью: «Пишется, когда душа просит…».

Передреев в 80-е годы оказался один в жёстком кольце Москвы. Идеальный вариант, подпитывающий литературное творчество, выбрали В.Белов, В.Распутин: они живут месяцами в Москве, где общаются с издателями, коллегами, реализуют свои труды. Какое-то время – самое плодотворное! - так было и у Анатолия. Даже когда он только поселился в Москве, - терапия родины и рода ещё какое-то время подлечивала его душу, когда он приезжал к маме. Но после смерти Дарьи Фёдоровны остался один каменный лес – Москва. И он понимал – до скончания.

Писатели, родившиеся в Москве, никогда не испытывают таких проблем. У них иной путь. Но вот закономерность: многие, приезжающие в Москву (я говорю не о частностях, а о большинстве) подающие надежды таланты, в ней остаются, окружённые комфортом, новыми друзьями, повязанные связями. Они становятся обычными хорошими людьми, почти москвичами, но творцами – в высшем Божественном смысле! – весьма редко (если только не выезжают на родину). Из них получаются неплохие редакторы, журналисты, функционеры разных мастей. Сходу можно привести немало примеров. При этом интересно: я часто слышала от таких людей, что останься они в провинции, - погибли бы. Словно в Москве они не погибли! То есть эти люди не только перестали творить (в Божественном Святом смысле!), но и разучились трезво оценивать ситуацию.

Японцы для прогнозирования землетрясений выбрали один вид рыбок, которые перед подземными толчками очень беспокоятся, не могут найти себе убежища. Эти рыбки оказались особо чувствительны к электромагнитным колебаниям. Но помещённые в аквариум и окружённые заботой, они теряли свою чувствительность. Я это говорю, чтобы было понятно: Анатолий Передреев – такая особо чувствительная «рыбка». Иначе бы он не стал столь ярким и тонким поэтом, не внёс бы столько свежести и обаяния в русскую поэзию. И я это говорю, чтобы было понятно, какая катастрофа разразилась в его душе, когда он остался без родных и без родных просторов, откуда он всё и черпал.

Очень хорошо понял Передреева его друг Станислав Куняев, который в своих воспоминаниях «Поэзия. Судьба. Россия» высказался о стихотворении «Лебедь у дороги»:

Рядом с дымной полосою 

воспалённого шоссе 

лебедь летом и весною 

проплывает как во сне…

Ничего она не слышит, 

что-то думает своё, 

жаркий воздух чуть колышет 

отражение её.

То ли спит она под кущей 

ослепительного сна, 

толь дорогою ревущей 

навсегда оглушена. 

То ль несёт в краю блаженства 

белоснежное крыло, 

во владенья совершенства 

не пуская никого.

«Это о себе, о своей замкнутой душе, о попытке жить сосредоточенной жизнью, о своём всё более возрастающем одиночестве в мире, который с каждым годом становился для Передреева всё более чужим и ненужным. О попытке «никого не пускать» в свои «владенья совершенства», окружённые жарким, тяжёлым воздухом жизни, проносящихся машин, ревущей дорогой… Мысль о невозможности вжиться в этот мир… перетекает из одного стихотворения в другое. Он поистине всё чаще сам ощущает себя беззащитным существом, вроде «лебедя у дороги».

В этом городе старом и новом 

не найти ни начал, ни конца…

Нелегко поразить его словом, 

удивить выраженьем лица…

И в потоке его многоликом, 

в равномерном вращенье колёс, 

в равнодушном движеньи великом 

нелегко удержаться от слёз…

Слёзы всё чаще стали появляться на его лице…»

И всё же Анатолий Передреев был полон сил. Oн выстрадал стремление выступить на новом витке художественного подъёма. Это нелегко, как будто сдираешь старую кожу… С нею сброшен и любимый его читателями юношеский оптимизм, задор человека, стремящегося к новым горизонтам. Годовые кольца на древе его жизни взлетали всё выше и сжимались всё туже. Был виден тупик «крупноблочного мира комфорта», заслонивший простор родины и ту тропинку среди полей, по которой они с мамой, Дарьей Фёдоровной, в детские годы каждое лето шли к своей родной деревне.

Пока душа жива, она сопротивляется, не спешит в тупик. Вот стихотворение (начало поэмы) последнего года жизни:

Кто построил тебя, дом, 

не гордясь своим трудом? 

Плод бездушного проекта, 

современности стандарт 

у ревущего проспекта, 

где не слышен месяц Март...

Заглушая песню ветра 

и раскаты вешних сил, 

чем ты в каменные недра 

мою душу заманил?! 

Крупноблочный мир комфорта 

между небом и землёй, 

где ни Бога нет, 

ни чёрта, 

где не ходит Домовой.

По этим строкам не скажешь, что поэт деградировал, «истратился» на переводах. Здесь обнажён протест против тисков цивилизации, против бетонного плена; осознаётся нарушенная гармония на пространстве любимой родины, и, в связи с этим, - тяжесть своего жизненного креста: всё понимать, остро чувствовать и – не иметь возможности ничего изменить.

В сентябре 1985 года в составе писательской организации Анатолий Константинович участвовал в открытии памятника Николаю Рубцову в Тотьме. На вечере памяти читал только что написанную «Баню Белова». На вечере памяти Н.Рубцова в ЦДЛ в 1986 году он рассказывал историю создания стихотворения «Звезда полей», идею которого Передреев подсказал Рубцову. Передреев был щедр, особенно в отношении своих любимых друзей. Хотя чаще писатели-поэты славятся своим эгоизмом и неприятием друг друга. У Передреева же было море друзей, потому что он был душевно щедр, глубок и бесконечно интересен. В октябре 1987 года в Иркутске участвовал в Вампиловских чтениях – всё это не формальные мероприятия, а прошедшие через тонкую душу поэта поминальные встречи с друзьями-коллегами, которые давались нелегко. Он жил трудно, превозмогая обстоятельства, сердечную боль и душевные утраты.

Несмотря на внешне трудную жизнь поэта, стихи его в целом пышат духовным здоровьем, как, например, стихи Пушкина и Есенина. На равных с великими русскими поэтами ставит Передреева высокая художественность его стихов. Художественность – не стилистические завитки и нагромождение красивостей; это вся глубина и высота божественного человеческого духа; вся красота мира, людей и природы; всё разнообразие, переливистость, переменчивость или даже полярность чувств, - выраженных лаконично, точно и ярко, с предельно возможными музыкальностью и гармонией ритма. Взять, например, известное стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» и передреевское:

     Наедине с печальной елью

     Я наблюдал в вечерний час

     За бесконечной каруселью

     Созвездий, окружавших нас,

     Но чем торжественней и строже

     Вставало небо надо мной,

     Тем беззащитней и дороже

     Казался мир земли ночной…

- и ощущаешь: Лермонтов и Передреев стоят под одним и тем же звёздным небом и смотрят на него из разных времён, чувствуя один и тот же трепет человека из хрупкого земного мира перед миром вечности-бесконечности. И хотя Лермонтов мощно сумрачен, излагая свое представление о вечном покое-сне, а Передреев полон «прозрачной высоты», ясен, жалеет беззащитный дорогой и прекрасный мир земной, - и тот и другой могли бы сказать о себе словами Передреева: «…Вечности медленный ветер моё овевает лицо». Оба по-своему передают необъяснимое чувство тоски, «невидимые миру слезы» о растворении драгоценного личного-привычного мира в бесконечном вечном.

Духовно здоровый человек отторгает грязную, воспалённую, удушливую городскую среду конца XX века, окружающую и сдавливающую человека. Приметы века в стихах Передреева - не только «призывы, лозунги его», «простодушные плакаты на стенах красных уголков», которым давно никто не верил. Приметы века - и одинокая белая лебедь у грязной дороги, и голуби, коверкающие красоту полёта в тупике заводского цехового пространства, и ревущее за окном шоссе. «ЭТО НЕ НОРМАЛЬНО!» - вопиёт душа поэта. Когда за окном ревёт не корова, «не слышен месяц Март», не петух поёт или соловушка, а мотает душу едкая автотрасса, - это не нормально, не здорово! В такой среде не выживет никто. Сначала сгинет более тонко чувствующая душа поэта, затем - очередь за всеми остальными.

Анатолий Передреев умер 18 ноября 1987 года от инфаркта в Москве в собственной квартире. 30 дней он не дожил до 55-летия. Похоронен на Востряковском кладбище.

Еще раньше он с горестью вписал свои предчувствия в перевод Новруза:

Сердечники умирают…

Вот только что был

и – нет…

Внезапно

мир покидают…

Всё чаще в расцвете лет…

Если вам надо «почистить» душу, разъедаемую современными противоречиями, одичавшую от дебилизма телевидения и агрессивности кино, - читайте стихи Анатолия Передреева, лечащие нас своей мягкой, светлой энергией, говоря его словами, полные «прозрачной высоты». Ибо он черпал силу стиха, гармонию и глубину в мощной энергетике своих предков, в любви семьи, в домашнем очаге, в родной земле и пропускал всё это через свою страдающую душу.

Станислав Куняев, наиболее верный и последовательный друг Анатолия, беззаветно его любящий, и до сих пор, как никто,  заботящийся о его памяти, с горечью писал в воспоминаниях «Поэзия. Судьба. Россия» о том, что к  концу жизни пути направления их творчества разошлись. Не смог и не захотел Передреев, как Куняев, заниматься патриотической организационной и идеологической работой. Куняев организовал патриотический журнал, ставший лучшим из толстых литературных журналов страны и самым многотиражным, востребованным в русской среде. Создал команду боевых друзей писателей и публицистов, сам писал, кроме прекрасных стихов, обжигающую совесть русскую патриотическую публицистику, мемуары, пылающие огнём русской правды, где сделал глубокий анализ бытия русских в ХХ веке. Но и Передреев не изменил русскому направлению. Он пошёл другим путём, таким, какой ему дал Бог. Передреев сердцем постиг жизнь русских во второй половине ХХ века, проник в неё такими глубинными тайниками своей души, что диву даёшься: как ТАК возможно писать?! Драматизм жизни русских (иногда даже через собственную семью) показан кинематографично, ярко, тонко, предельно сочувственно. При этом поэзия так музыкальна и легка, что душа каждого читателя поёт вместе со стихом Передреева. Передреев, без сомнения, останется в веках любимейшим, удивительнейшим поэтом. Хотя сулят ему второстепенность, третьестепенность…. Этот же порядок цифр сулили Тютчеву, Фету, Фофанову и другим прекрасным русским поэтам. Но мы любим их беззаветно, независимо от порядковых номеров, расставляемых доброжелателями русской культуры, которые - из лучших побуждений! - хотят всё упорядочить. Интерес к поэту, несмотря на то, что книги его почти не издаются и в сколько-нибудь продолжительной продаже их никогда нет, не ослабевает, а нарастает с годами.

Читатель Передреева не знаком ни с одним черновиком, стихом незрелым, пустым, невесомым. Написавший немного, он как бы явился сразу целиком и полностью оформленным поэтом, наделённым абсолютным чувством гармонии, слова, ритма, особой музыкальности; строгий, точный, классически «простой», и в то же время, полный клокочущей внутренней энергии и романтизма. Ни слова фальши! Искренность и чистота, достоинство, независимость. Фарисейство чуждо истинному поэту, высокая душа которого говорит с небесами, с Богом. Друзья Передреева отмечают, что он, обречённый на нелёгкое существование, был подчёркнуто щеголеват в одежде, имел «вольные повадки свободного человека», «великолепную стать» и «магнетическую силу». Он был симпатичным, обаятельным, как и его стихи, - глубоко искренние, они блещут природной своей красотой, освещённой божественным светом таланта.

Александра Баженова



Другие статьистрелка